Собственно, думать было не над чем, и я попросил это время главным образом потому, что мгновенное согласие кажется более подозрительным, чем данное по зрелом размышлении. В человеке, которому предложили переметнуться во вражеский стан, должна происходить некая внутренняя борьба — если только он не беспринципный авантюрист; но я знал, что так плохо они обо мне не думают. Борьба должна быть серьезной. И я постарался всеми способами показать им, что схватился сам с собой не на жизнь, а на смерть. Тогда как на самом деле я успел решить для себя все, еще пока они договаривали свои тексты. Репутация человека слова стоит, конечно, немало. Но она — мое личное достояние, и я вправе распоряжаться ею, как мне заблагорассудится. И если ты готов ради какого-то дела пожертвовать другим своим достоянием — жизнью, — то можно принести в жертву и репутацию. Хотя, откровенно говоря, порой она бывает дороже жизни.
Прошло уже минуты три из дарованных мне пяти, когда тишину нарушил сам Охранитель.
— Капитан! — сказал он. — Я вижу, что вам думается нелегко. Весы колеблются. Поэтому позвольте мне бросить на одну их чашу некое обещание. Если вы сделаете для нас все возможное — я не говорю, заметьте, «все, что нам нужно», но лишь — что сможете, то у вас не будет проблем в воссоединении с той женщиной, по которой вы так глубоко тоскуете. Причем воссоединение это произойдет не на условиях Мастера — только в пределах Фермы, — но там, где вы захотите. Потому что мы можем повторить ее планетарный цикл. У нас есть такие возможности. Я бы сказал даже, что наши возможности неисчерпаемы.
Честно говоря, то был удар ниже пояса. И, как от такого удара, я внутренне согнулся.
— Это вы могли сказать и раньше, — проговорил я слегка севшим голосом.
— Я понимаю, капитан, — продолжал он, слегка улыбнувшись, — что это новое обстоятельство вам тоже нужно всесторонне обдумать. Мне не нужны поспешные решения: бывает, от мгновенных обещаний так же скоропостижно и отказываются. Поэтому сейчас вас отведут в спокойное место, где вы сможете поразмыслить глубоко и всесторонне, и лишь после этого сообщите мне ваш окончательный вывод.
— И если я все же не соглашусь?
— Увы! — Охранитель развел руками. — Я предупредил вас еще в самом начале нашей содержательной беседы…
— Помню, — кивнул я. — Хорошо. Мне действительно нужно как следует подумать.
— Желаю вам ясного мышления, — напутствовал меня Охранитель. После чего меня вывели — снова под руки, словно дряхлую вдовствующую императрицу или еще кого-нибудь в этом роде.
Вероятно, Охранитель полагал, что рассудок мой успешнее всего будет работать в небольшом помещении с надежным запором; во всяком случае, именно в такое место меня водворили. Обстановка была под стать монастырской: жесткая коечка, столик, два стула, одна массивная дверь и ни одного окна. Что же — выбирать не приходилось, поскольку платы за постой с меня до сих пор не требовали. Я уселся на стул в ожидании, пока мой конвоир не оставит меня наедине с моими мыслями.
Однако он, похоже, даже и не собирался ретироваться. Напротив, он взял один из стульев, поставил его рядом с дверью, попробовал пошатать — видно, чтобы убедиться, что стул не разъедется под его тяжестью и не убежит из-под него, как взыгравший жеребчик, — а после этого испытания на прочность плотно уселся и еще поерзал, устраиваясь поудобнее. Это, вероятно, должно было означать, что страж мой утвердился здесь всерьез и надолго.
— Парень! — сказал я ему нетерпеливо. — По-моему, тебя там заждались, тебе не кажется?
Он ухмыльнулся и доложил, что ему не кажется.
— Тогда, может быть, ты уйдешь просто так?
Он дал понять, что не собирается.
— Ты что же, — сказал я ему, — не слышал, зачем меня сюда отправили? Чтобы я мог подумать, не так ли?
Он кивнул.
— Ну, а как же я могу думать в твоем присутствии?
Ему понадобилось некоторое время, чтобы обдумать мой тезис. Потом он пожал плечами.
— Ну и что?
— Слушай, тебе случалось когда-нибудь в жизни думать?
Тут он заподозрил, что я над ним смеюсь, и нахмурился.
— А тебе какое дело?
— Если бы приходилось, — пояснил я, — то ты бы знал, что думание — это процесс очень интимный. Самый интимный, может быть. И присутствие посторонних ему совершенно противопоказано.
Кажется, слово «интимный» у него с чем-то ассоциировалось, и он ухмыльнулся. Но «посторонний» ему явно не пришелся по вкусу.
— Это я, что ли, посторонний? — спросил он мрачно.
— Ага, — согласился я. — Не я же!
Он поморгал, сосредоточенно глядя на меня. Похоже было, что ему очень захотелось дать мне в ухо — или еще куда-нибудь. Но он сделал усилие и сдержался.
— Ты давай, думай молча, — посоветовал он. — И не серди меня. Я ведь и стукнуть могу. И ничего мне не будет. Потому что тебе все равно крышка.
Слышать это было, конечно, не очень приятно, но я и глазом не моргнул: и без его слов я понимал, что положение мое вполне можно было назвать критическим.
— Стукал один такой, — сказал я. — И куда покрепче тебя был.
— Ну и что? — Он не удержался, как я и думал — спросил.
