Некоторые из моего рода теперь выглядят совсем как деревья, и нужно нечто великое, чтобы разбудить их, и они говорят только шёпотом. Но некоторые из моих деревьев обладают гибкими ветками, и многие могут говорить со мной. Эльфы, конечно, начали будить деревья и учить их говорить, и обучаться их древесному языку. Они всегда хотели разговаривать со всеми, древние эльфы. Но когда пришла Великая Мгла, они ушли за Море или бежали и скрылись в укромных долинах и поют песни о днях, которым никогда не прийти вновь. Никогда вновь. Увы, увы, некогда отсюда до Лунных гор всё было покрыто лесом, а это был лишь его Восточный конец.
То были светлые дни! Время, когда я мог бродить и петь все дни напролёт и ничего не слышать, кроме эха своего голоса в горных пещерах. Леса были похожи на леса Лотлориэна, но гуще, крепче и моложе. А аромат воздуха! Я стоял неделями и просто дышал.
Древобород замолк, продолжая широко шагать. Его гигантские ноги двигались почти бесшумно. Затем он снова начал гудеть, и гудение это перешло в бормочущее пение. Постепенно хоббиты поняли, что он напевает для них:
Он допел и шагал дальше молча, и во всём лесу не было слышно ни звука.
День убывал, и сумерки сквозили в просветах между деревьями. Наконец хоббиты различили темнеющий перед ними крутой склон: они подошли к подножию гор, к зелёной подошве высокого Метедраса. По склону, бойко прыгая со ступеньки на ступеньку, сбегал молодой ручеёк Энтрицы, бравший своё начало в горных родниках. Справа от речки был длинный склон, покрытый травой, серой в сумеречном свете. Здесь не росли деревья и было видно открытое небо; в озёрах меж облачных берегов мерцали звёзды.
Древобород, почти не замедляя шага, поднялся по склону. Внезапно хоббиты заметили прямо перед собой широкий проход. Два громадных дерева стояли по его сторонам, как живые стойки ворот, но не было здесь иного заграждения, кроме их скрещенных и переплетающихся друг с другом сучьев. Когда старый энт подошёл, деревья подняли свои ветви, кроны их затрепетали и зашелестели. Это были вечнозелёные деревья, и их листва, тёмная и глянцевая, блестела в сумеречном свете. За ними открывался широкий ровный коридор, словно длинный зал, прорубленный в склоне горы. Его стены постепенно повышались, пока не достигали пятидесяти или более футов, и вдоль каждой стены стояли в ряд деревья, которые по мере продвижения внутрь тоже тянулись вверх.
В дальнем конце была отвесная каменная стена, но в нижней части она слегка выступала вперёд и нависала гротом, образуя неглубокую сводчатую нишу — единственный покрытый участок в зале, не считая ветвей деревьев, которые укрывали густой тенью всё пространство, за исключением широкого открытого прохода посередине. Маленький, но полноводный ручеёк, выбегающий из родника наверху, стекал тонкой струйкой по отвесной поверхности стены, рассыпаясь на серебряные капли, словно тонкий занавес, перед сводчатой нишей. Вода собиралась в каменный бассейн у подножья деревьев и, выплёскиваясь оттуда, текла прочь вдоль открытого участка до впадения в Энтрицу, бегущую через лес.
— Хм! Мы на месте! — сказал Древобород, прервав долгое молчание. — Я пронёс вас около семидесяти тысяч шагов энтов, но сколько это составляет по вашим меркам, я не знаю. Во всяком случае, мы вблизи корней Последней Горы. Частью имени этого места, я думаю, могут считаться слова Родниковый Зал, в переводе на ваш язык. Я люблю его. Сегодня мы переночуем здесь.
