— А как ты это узнаешь, мастер гном? — спросил Гэндальф. — При желании Саруман может показаться тебе похожим на меня, если это будет соответствовать его цели. Или ты уже достаточно мудр, чтобы различать все его подлоги? Что ж, может быть. Посмотрим. Возможно, он постесняется предстать сразу перед многими разными глазами. Но я приказал всем энтам не стоять на виду, так что, быть может, мы заставим его выйти.
— А в чём опасность? — спросил Пин. — Он будет стрелять в нас или лить из окон огонь? Или он может наложить на нас чары на расстоянии?
— Последнее очень возможно, если вы легкомысленно подскачете к его дверям, — ответил Гэндальф. — Но неизвестно, что именно он может сделать или что попытается испробовать. Небезопасно приближаться к загнанному в угол дикому зверю. И Саруман обладает могуществом, о котором вы и не подозреваете. Берегитесь его голоса!
Теперь они приблизились к подножью Ортханка. Он был чёрен, а утёс блестел, словно мокрый. Края многогранных камней были острыми, будто только что высеченными. Несколько царапин и мелких плоских выбоинок у подножья — вот и все следы, оставленные яростью энтов.
С восточной стороны высоко над землёй меж двух столбов были большие двери, а над ними — закрытое ставнями окно, выходящее на балкон, загороженный железными прутьями. К дверям вёл крутой пролёт из двадцати семи широких ступеней, каким-то неизвестным образом высеченных из того же чёрного камня. Это был единственный вход в башню, но в её уходящих ввысь стенах было пробито множество узких окон, прячущихся в глубоких амбразурах. Издали они выглядели как маленькие глазки на отвесных стенах из рога.
У основания лестницы Гэндальф и герцог спешились.
— Я собираюсь подняться, — сказал Гэндальф. — Я был в Ортханке и знаю грозящую мне опасность.
— И я тоже поднимусь, — сказал герцог. — Я стар и больше не боюсь опасностей. Я хочу поговорить с врагом, который причинил мне столько зла. Эомир пойдёт со мной и присмотрит, чтобы мои старые ноги не дрожали.
— Как хочешь, — отозвался Гэндальф. — Со мной пойдёт Арагорн. Остальных оставь дожидаться нас у подножья лестницы. Они увидят и услышат достаточно, если будет на что смотреть и что слушать.
— Нет, — возразил Гимли. — Мы с Леголасом хотим увидеть всё поближе. Мы с ним одни представляем здесь оба наших народа. Мы тоже хотим сопровождать вас!
— Тогда идём! — сказал Гэндальф и начал подниматься по лестнице. Рядом с ним шёл Теоден.
Всадники беспокойно сидели на лошадях по бокам лестницы и мрачно поглядывали на высокую башню, опасаясь, что с их господином может случиться недоброе. Мерри и Пин сидели на нижней ступеньке, чувствуя себя неуверенно и небезопасно.
— Верных полмили до ворот, да ещё и по грязи, — бормотал Пин. — Хотел бы я как-нибудь незаметно ускользнуть отсюда обратно в караульню! И зачем мы сюда потащились? Нас не звали.
Гэндальф встал перед дверями Ортханка и стукнул по ним своим посохом. Раздался гулкий звук.
— Саруман, Саруман! — крикнул он громко и повелительно. — Саруман, выходи!
Ответа некоторое время не было. Наконец открылось окно над дверьми, но в тёмном отверстии никто не показался.
— Кто здесь? — спросил голос. — Что вам надо?
Теоден вздрогнул.
— Мне знаком этот голос, — сказал он. — И я проклинаю тот день, когда впервые прислушался к нему.
— Ступай и приведи Сарумана, раз уж ты стал его лакеем, Грима Злоречив, — сказал Гэндальф. — И не трать наше время!
Окно захлопнулось. Они ждали. Внезапно зазвучал другой голос, тихий и мелодичный, и звук его зачаровывал. Те, кому доводилось прислушиваться к этому голосу без опаски, редко могли повторить услышанные ими слова, а если и могли, то начинали удивляться, как мало они значили. Большинство же помнило только, что слушать его было наслаждением; всё, что он произносил, казалось мудрым и убедительным, и в слушателях просыпалось желание поспешно согласиться с ним, чтобы и самим выглядеть мудрыми. Другие же речи казались им по контрасту путанными и нескладными, и, если они противоречили голосу, в очарованных им сердцах просыпался гнев на говоривших. На некоторых чары действовали только пока голос обращался непосредственно к ним, а когда он заговаривал с другими, то прежние слушатели улыбались, как люди, разобравшиеся в ловком фокусе, на который остальные смотрят, разинув рот. Многим же достаточно было лишь звука этого голоса, чтобы покориться ему; но для тех, кого голос подчинил, действие чар продолжалось и тогда, когда они были далеко, и они постоянно слышали убеждающие нашёптывания этого мягкого голоса. Но никто из слушающих этот голос не оставался равнодушным, никто не мог без усилия мысли и воли отбросить его требования и приказы, пока хозяин голоса владел им.
— Да? — спросил сейчас этот голос кротко. — Зачем вы тревожите меня? Вы не хотите дать мне покоя ни днём, ни ночью?
Его тон был тоном доброжелательного сердца, огорчённого незаслуженной несправедливостью.
