Если, как уверял Голлум, день и наступил, для хоббитов он мало чем разнился от ночи, разве что тяжелое небо над головой не казалось уже таким беспросветно черным. Теперь оно скорее напоминало низкую кровлю, сотканную из густого дыма. Вместо сплошной тьмы, которая еще таилась в трещинах и расщелинах, каменную страну заволок серый туманный полумрак. Они двинулись в путь: Голлум — впереди, хоббиты — за ним, держась за руки, вверх по длинной, узкой впадине, мимо выветренных, потрескавшихся столбов и колонн, стоявших по обе стороны, как огромные, грубо вытесанные статуи. Все кругом молчало. Немного впереди, в полутора верстах или около того, вырисовывалась огромная серая стена — последняя каменная громада, которую выставили горы у них на пути. Все темнее и выше вздымалась она впереди, пока наконец не заслонила собой весь мир. Глубокая тень скрывала ее подножие. Сэм понюхал воздух и поморщился.
– Брр! Тот самый запах! — воскликнул он. — Ух как шибает!
Тень горы уже скрыла их. Впереди, в самом средоточии тени, открывалось устье пещеры.
– Это вход, — сказал Голлум тихо. — Вход в туннель.
Он не сказал, как называется этот пещерный ход. Имя его было Торех Унгол[466], или Логово Шелоб. Смрадный запах исходил именно оттуда. Он был совсем иного рода, нежели дурманящий запах тлена, что стлался над луговинами Моргула. Это была настоящая, крепкая вонь, словно внутри громоздились целые кучи такой дряни, какой и названия–то нет.
– Это единственная дорога, Смеагол? — неуверенно спросил Фродо.
– Да, да, — ответил тот. — Теперь нам сюда.
– Ты хочешь сказать, что уже был в этой дыре? — спросил Сэм. — Ффу! Хотя что я — тебе, наверное, запах не помеха…
Глаза Голлума сверкнули.
– Хоббит не знает, что нам помеха, а что нет, Сокровище мое, правда ведь? Он не знает, о нет. Просто Смеагол терпеливый, да, да. Он здесь был. Он прошел насквозь. Другой дороги нет.
– Да что же там так пахнет? — в сердцах вскричал Сэм. — Поневоле подумаешь, что… Ох нет, лучше не говорить. Это небось какая–нибудь мерзкая орочья дыра, куда лет сто сваливали всякое дерьмо…
– Делать нечего, — сказал Фродо. — Орки орками, но если другой дороги нет, надо идти.
Задержав дыхание, они переступили порог. Несколько шагов — и вокруг сгустилась кромешная, непроницаемая тьма. Хоббиты не попадали в такую темень со времени путешествия по мрачным Морийским пещерам, хотя здесь мрак казался, если только такое было возможно, еще гуще и беспросветнее.
В Мории веяли сквозняки, шаги сопровождало эхо и создавалось ощущение пространства вокруг; здесь не было ничего, кроме неподвижного, напоенного смрадом тяжелого мрака, в котором глох любой звук. Они шли медленно, в густом черном пару, словно порожденном самое Тьмою; один–единственный вдох лишал зрения не только глаза, но и душу, стирая в ней всякую память о красках, очертаниях вещей и свете. Ночь была всегда, и ночь продлится вечно, и нет ничего, кроме ночи.
Одного они не утеряли — осязания: пальцы рук и ступни обрели почти болезненную чувствительность. Стены, к удивлению хоббитов, оказались гладкими, а пол, за исключением редких ступенек, был ровным и неуклонно поднимался. Сам туннель был широким, с высокими сводами. Сэм и Фродо шли рядом, раскинув руки в стороны, стараясь касаться стен, но друг до друга дотянуться уже не могли: между ними пролегла темнота.
Голлум вошел в туннель первым и, казалось, все время держался несколькими шагами впереди. Пока хоббиты еще способны были что–то замечать, они ясно слышали перед собой его свистящее, прерывистое дыхание. Но через некоторое время все чувства, даже осязание и слух, притупились. Хоббиты передвигали ноги только неимоверным усилием воли, той самой, что привела их в этот туннель и толкала к выходу из него, наверх.
Довольно скоро — впрочем, скоро или нет, сказать трудно, потому что время и расстояние перестали существовать — Сэм, ощупывая правой рукой стену, угодил в пустоту и понял, что от главного хода ответвился боковой. На мгновение оттуда повеяло менее тяжелым воздухом, но они миновали ответвление и пошли дальше.
– Здесь какие–то перекрестки, — шепнул Сэм. Это далось ему нелегко — голос напрочь отказывался повиноваться. — Оркам тут, верно, раздолье…
