«Не думайте, мадемуазель, — писал лорд, — что я намеренно решил причинить Вам боль и страдание. Я вполне сочувствую Вам и сознаю Ваше положение. Однако повторяю Вам то, что уже говорил. Ваше пребывание у мормонов должно содействовать достижению определенной цели, которая, верю и надеюсь, полезна и для Вас. От любой опасности Вас защитят мое обещание и человек, который вручит Вам это письмо. Вам даже нет необходимости посвящать его в свои заботы и сомнения. Он получил мои распоряжения и будет охранять Вас, причем Вам не надо специально обращать его внимание на то или иное обстоятельство. С Вольфрамом держите себя так, как подскажет Вам сердце. Уверен, час Вашего избавления от мормонов недалек».
С тех пор Амелия нередко встречала человека, передавшего ей послание лорда. Однако он никогда не подходил к ней, не говорил ей ни слова. Было ему лет тридцать, с виду похож на мастерового. Открытое, умное лицо и приветливые глаза внушали доверие. В колонии знали, что он прибыл от лорда Хоупа. Ходили слухи, что лорд разрешил ему примкнуть к мормонам. Он оказался весьма усерден и искусен в своем ремесле и успел заслужить уважение колонистов. Звали его Бертуа, утверждали, что он француз.
Между тем Вольфрам уже стоял перед домом, задумчиво поглядывая на освещенное окно под самой крышей. Он знал, что эта комнатка, где пока еще горел свет, принадлежит его возлюбленной. Ему не терпелось убедиться, что она еще не спит. Рядом с ним, на холме, возвышался флагшток, на котором по праздникам мормоны поднимали свой флаг. С обычной легкостью Вольфрам быстро вскарабкался наверх и теперь мог беспрепятственно заглянуть в окно молодой француженки.
Он долго не мог оторвать от нее глаз, крепко обхватив руками мачту флагштока. Амелия выглядела такой бледной, а при свече казалась бледнее обыкновенного. Как прекрасны были ее золотистые локоны — те самые, которые некогда пленили его своими очаровательными кольцами! Ведь это она та, что так доверчиво последовала за ним через океан, та, что видела в нем свою единственную поддержку и опору! Пожалуй, ему прежде следовало избавиться от охватившей его сентиментальности, однако сердце его сделалось мягче обычного, а в душе шевельнулось неясное ему самому обидное и горькое чувство.
Амелия поднялась, пригладила свои длинные волосы и отошла от стола. Движения ее были усталыми и неспешными.
— Нужно торопиться, пока она не легла! — сказал Вольфрам сам себе и проворно соскользнул наземь.
Несмотря на царившую свободу нравов, закон мормонов запрещал мужчинам входить в этот дом без сопровождения особы женского пола. Вольфраму же не терпелось поговорить с Амелией наедине.
Он постучал в дверь и попросил старуху, выполняющую обязанности служанки, вызвать Амелию.
Спустя несколько минут на пороге появилась стройная фигурка в светлом плаще.
— Это я, Амелия! — прошептал Вольфрам, стараясь не выдать охватившего его волнения. — Я взял на себя смелость побеспокоить вас. Могу я просить вас выслушать меня? Дайте мне вашу руку!
Раньше они обращались друг к другу на «ты». Мгновение Амелия колебалась, затем протянула Вольфраму руку.
Ни слова не говоря, Вольфрам увлек ее за собой. Так они миновали поселок, где уже начал стихать дневной шум, и перед ними открылся небольшой лесок. Мормоны с гордостью именовали его Новоиерусалимским парком и поставили в нем несколько скамеек. Туда и направлялись Вольфрам с Амелией. На юго-западе взошла над горами молодая луна, и ее дрожащий матовый свет изливался на тихую, умиротворенную землю. Вся природа словно погрузилась в мечтательный сон.
Молодой человек уселся на одну из скамеек. Амелия нерешительно опустилась рядом с ним. От холода или от волнения ее охватила дрожь, и она плотнее закуталась в свой плащ.
— Амелия, — сказал наконец Вольфрам, — пришло время признаться: мы обманывали друг друга.
— Обманывали? — повторила француженка своим красивым мелодичным голосом, не в силах скрыть дрожь. — Обманывали? Если кто-то из нас двоих и был обманут, так это только я!
