— Похоже, одиночество не научило тебя вежливости, — холодно и невозмутимо ответил Уипки. — Хоть ты и угрожаешь мне, послушай дальше. Скажу тебе все как есть. Женщин среди нас немного, поэтому, если ты сам не возьмешь в жены «невесту мормона», ее отдадут за другого.
— Еще не легче! — с горечью сказал Вольфрам. — Как бы вам ни было жаль, я женюсь на ней. И никому не советую становиться мне поперек дороги! Впрочем, это никому и не удастся, даже тебе, ученый доктор!
— Скажу по секрету, если ты не вернешься в общину и не возьмешься за ум, твоя возлюбленная достанется другому. Нам нужны жены, а француженка очень недурна.
— Оставь меня в покое! — сказал Вольфрам, презрительно улыбаясь.
Доктор вместе с Хиллоу отправились восвояси. Казалось, и кентуккиец не в восторге от этой встречи. Он был угрюм и недоволен тем, что такой молодой и крепкий парень тратит время на всякие чудачества, когда в Новом Иерусалиме каждая пара рук на счету. Между тем Вольфрам взобрался на выступ и оттуда провожал взглядом уходящих мормонов. Скрестив руки на груди, он с каждой минутой хмурился все больше, пока его брови окончательно не сошлись на переносице. Он был красив какой-то мрачной красотой, словно падший ангел.
— Он сказал «пригодился бы»! Как будто я мог там пригодиться! Они считают, что я мог быть там полезным! — сорвалось с его губ, искривленных в презрительной усмешке. — Глупцы! Что вы называете полезностью, в чем для вас смысл жизни? Тебе, Хиллоу, неважно, чем заниматься: валить лес в Огайо или Миссури или возводить город мормонов здесь, в Новом Иерусалиме. А ты, Уипки, лицемер и негодяй, и тебя не было бы среди нас, будь мы такими кроткими, благочестивыми и честными, какими, по твоим словам, должны быть! Вам угодно изгнать меня; ну что же, мне все равно, я даже буду рад! Вашей глупостью я сыт по горло! Дурачьте кого хотите, но только не меня!
Он уже умолк, а гримаса презрения все еще кривила рот. Лишь спустя некоторое время лицо его вновь сделалось серьезным и строгим.
«Что он там болтал об Амелии, — думал Вольфрам, — правду или ложь? Нужно с ней поговорить. В конце концов, у мормонов она по моей вине. Если я кому и сочувствую, так только ей. Она, конечно, утешится, если я ее оставлю. Но по крайней мере надо спросить ее, не могу ли я чем-то помочь!»
Он взглянул на солнце — оно уже скрылось за скалами в западной части острова. С севера на озеро опустились голубоватые сумерки.
— Пора! — решил Вольфрам. — Отправлюсь в город, может быть, в последний раз!
Он медленно спустился со скалы. В укромной бухте у него была спрятана лодка с одним веслом. Молодой человек вставил весло в кормовую уключину — так, как это делают матросы в гаванях, — и, быстро работая этим веслом, направил лодку к восточному берегу озера.
Вольфрам медленно шагал по поселку, старательно обходя те места, где его могли заприметить. Ни разу он не взглянул на освещенные окна и на людей, сидевших после трудового дня перед своими домами. Не интересовали его и те, кто в домах. Наконец он остановился, шагах в пятидесяти, недалеко от большого рубленого дома. Его обитательницы были стары, больны или слишком некрасивы, чтобы рассчитывать на замужество. Здесь же находилась и Амелия де Морсер, хотя и не принадлежала ни к одной из перечисленных категорий.
Комната, где она сидела, подперев рукой голову, освещалась одной-единственной свечой, дававшей весьма скудный свет. Ее жилище было так скромно, что даже искусные руки и тонкий вкус молодой француженки оказались не в силах создать в нем хотя бы минимальный уют.
Уже на следующий день после того, как она побывала на горе Желаний, какой-то человек, которого она прежде никогда у мормонов не встречала, передал ей письмо лорда.
