— Это невозможно! — вскричал Монте-Кристо. — На пять лет оставить в твоих руках сына, чтобы ты погубил его душу и тело! Лучше пусть он умрет! Нет, Бенедетто, до тебя, верно, не дошел смысл моих слов! Я готов дать тебе столько денег, сколько ты назовешь. Отправляйся в Америку или Австралию, возьми другое имя и попытайся стать порядочным человеком. Тогда я соглашусь держать ответ перед Богом за то, что ради своего сына спас жизнь убийце!
— Держать ответ перед Богом? Ты? — вскипел Бенедетто. — Глупец, кто дал тебе право становиться на пути Всевышнего и перечить воле Провидения?! Теперь я знаю, для чего ты велел привезти меня в Париж! Ты хотел отомстить Вильфору и Данглару! Кто дал тебе право на такую месть? Я знаю, ты возомнил себя Богом, непогрешимым и всесильным! Но взгляни, эта безобразная рука сразила тебя, показала тебе, что ты — всего-навсего жалкий червь. Не ты был орудием в руках Божьих — я Его орудие.
И он захохотал как безумный, сотрясаясь всем телом. У несчастного ребенка уже не было сил кричать, он лишь едва слышно всхлипывал.
Монте-Кристо не отрывал глаз от прокаженного. Трудно сказать, что выражал его взгляд. Признавал ли граф правоту Бенедетто или воспринял его слова как насмешку и дерзкий вызов, как их, вероятно, и следовало расценивать? Он медленно поднялся с земли и в задумчивости сделал несколько шагов взад и вперед. Бенедетто следил за каждым его движением.
— Послушай, — сказал граф, приблизившись к краю расселины. — Кое в чем ты, возможно, и прав, но в одном не прав определенно. Ты должен был мстить мне, слышишь — мне, а не моему сыну. Мой сын невиновен.
— Разве были виновны госпожа де Вильфор и ее сын Эдуард? — с издевкой спросил прокаженный. — И разве не ты посвятил ее в тайну составления ядов и благодаря этому отправил и мать, и невинное дитя на тот свет?
— Зато я спас от смерти Валентину! А что касается тех, кого ты назвал, я всю жизнь раскаиваюсь в содеянном и буду раскаиваться до конца своих дней! — ответил Монте-Кристо и, повернувшись к прокаженному спиной, направился к Гайде. Впрочем, слова, сказанные прокаженным, заставили его остановиться на полпути.
— Раскаиваешься? Как бы не так! — кричал Бенедетто. — Разве ты не купаешься в роскоши, разве не выбрасываешь каждый год миллионы? Разве ты не живешь в свое удовольствие с красавицей женой? И это ты, ханжа и лицемер, называешь раскаянием?
Из груди графа вырвался крик — крик отчаяния, крик безумия. Не помня себя от ярости, он с бешеной скоростью, словно выпущенный из пращи камень, ринулся назад и одним прыжком преодолел казавшееся неодолимым препятствие.
Все произошло так стремительно, что Бенедетто растерялся. Едва он успел вскочить, как граф уже стоял в трех шагах от него.
— Отдай мне сына! — вскричал Монте-Кристо. — Отдай сына!
В следующий миг между ними завязалась борьба. Увидев такой оборот, матросы и Тордеро, до сих пор державшиеся в некотором отдалении, поспешили на помощь графу. Бенедетто защищался от обладавшего недюжинной силой графа с таким упорством и такой бешеной энергией, какие в нем трудно было заподозрить. При этом он так крепко прижимал к груди ребенка, что мог невольно задушить его. Ребенок мешал прокаженному сопротивляться, вынуждая действовать всего одной рукой, и под натиском графа ему приходилось отступать к краю расселины. Когда подоспевшие матросы собирались всадить в него кинжалы, Бене-детто отчаянным, нечеловеческим напряжением всех своих сил вырвался из железных объятий графа и вместе с ребенком бросился в пропасть…
Гайде первой оказалась на дне расселины у трупа Бенедетто, так и не выпустившего из рук ребенка. Малютка был мертв. Потрясенная смертью сына, несчастная мать лишилась чувств.
Вскоре матросы вынесли на берег носилки с бесчувственной Гайде и погибшим ребенком. За носилками неотступно следовал убитый горем граф.
Носилки перенесли в шлюпку, и матросы взялись за весла. Лодка двинулась к выходу из пролива Сан-Бонифачио. Старого рыбака щедро наградили и высадили на родном побережье, где он спокойно прожил более шестидесяти лет, размышляя об удивительных событиях, очевидцем которых ему довелось быть. Когда вдали заметили яхту, уже настала ночь. По сигналу со шлюпки яхта приблизилась. Гайде к этому времени уже пришла в себя и настолько оправилась, что при поддержке двух матросов смогла самостоятельно подняться на палубу, держа на руках погибшего Эдмона.
Все, кто при свете корабельных огней увидел теперь графа, были поражены разительными переменами. Его было не узнать. Лицо приобрело землисто-серый оттенок, движения сделались неуверенными, всем своим видом он походил на дряхлого старика. В считанные часы крепкий, сильный человек превратился в сущую развалину.
