Вслед за Гайде он удалился в каюту. Данглара поместили в лазарет, где совсем недавно находился Бенедетто. Он выглядел совершенно подавленным и испуганно озирался по сторонам, словно опасаясь за свою жизнь. Впрочем, Тордеро все же ухитрился отвесить ему оплеуху. Контрабандист попросил разрешения вернуться на яхту. Штурман, не осмелившись беспокоить Монте-Кристо, на свой страх и риск позволил ему это сделать.
К утру яхта пристала к острову. Поддерживая друг друга, граф и Гайде сошли на берег. Гайде так и не расставалась со своей скорбной ношей. Убитые горем родители скрылись в своих покоях.
Больше их никто не видел, не считая Бертуччо и Али, которые, однако, ни словом, ни жестом не выдавали, в каком состоянии находятся их господа. Временами только уходили письма в Париж. Спустя несколько недель на остров прибыл респектабельный немолодой господин. Он пробыл два дня, после чего снова покинул остров вместе с Моррелем и Вильфором. Яхта графа доставила всех троих в Марсель и вернулась обратно.
«Дорогой граф!
Не удивляйтесь, что Вам пришлось долго ждать ответа, ибо Ваше письмо попало ко мне в руки с большим опозданием. Да иначе и быть не могло. Там, где я нахожусь, нет дорог в привьином для нас смысле слова; нет и королевской почты, отвечающей за своевременную доставку корреспонденции. Каждый раз мне приходится снаряжать собственный караван, чтобы мои письма попали в Мурзук, откуда их переправляют французскому консулу в Триполи.
Я не раз внимательно прочел все, что Вы написали о судьбе моего отца, и вынужден признать Вашу правоту. Правда, еще раньше я убедился, что для мести у Вас были причины, судить о которых не вправе ни один человек. Но тот, кому Вы отомстили, был моим отцом. Долгое время я был убежден, что не смогу простить его врага. Впрочем, Вы оказались правы, время берет свое. Душа успокаивается, и разум принимает многое из того, что прежде отвергало сердце. Тем не менее я откладывал свое последнее и окончательное слово до прибытия своей матушки.
Я просил ее добраться только до Триполи, куда отрядил самых преданных своих слуг. Сам я не мог оставить Массенья, поскольку границам моей страны угрожал неприятель. Одновременно я написал в Париж и просил французское правительство, равно как и некоторых своих друзей, направить ко мне сюда толковых, дельных людей. Пятеро французов изъявили готовность принять мое приглашение. Отплыть они должны были из Марселя, и там, в Марселе, к ним присоединилась моя матушка. Таким образом, ей не пришлось по крайней мере находиться одной среди африканцев, которых я послал встретить ее. Французский консул в Триполи помог моим соотечественникам и моей матушке встретиться с африканцами, и вот уже полтора месяца, как она со мной.
Перебирая в памяти прошлое, мы провели с ней немало времени вдвоем. Как-то я спросил у нее совета, и она сказала, чтобы я забыл неприязнь к Вам и прислушался к Вашим дружеским, отеческим словам. Итак, она одобрила мое собственное решение, и теперь перед Вами мое письмо, которое, надеюсь, положит начало длительной и содержательной переписке.
Я принимаю Ваши предложения, хотя и не полностью. Если Вы согласны оказать мне помощь, пришлите некоторую сумму денег и побольше ружей, пистолетов, сабель, пороха и пуль, сельскохозяйственных орудий, астрономических инструментов и несложной домашней утвари. А также книг, которые позволят мне восполнить пробелы в образовании, ибо только сейчас я осознал, сколь много упустил в юности. Направьте ко мне и толковых людей: ремесленников, солдат, знатоков техники и сельского хозяйства.
Нужны мне и миссионеры — один, два или столько, сколько согласятся нести местным жителям слово Божье. Наверное, Вы правы, говоря, что именно христианская религия благодаря присущей ей терпимости более всего способна цивилизовать этих людей.
Первые недели моего правления оказались весьма неспокойными, и, не будь Мулея, я бы пропал. Однако в конце концов самые большие сложности удалось преодолеть. Оставалось уладить один серьезный вопрос, касающийся раздела Багирми на два государства. Предполагалось, что одно из них станет мусульманским, а второе — на востоке Багирми — останется под моей властью. Во главе первого должен был стать султан, который поддерживал Мулея в борьбе против прежнего тирана Багирми. Таким способом мы намеревались отблагодарить его за помощь. Мне же было важно сохранить за собой государство, состоящее из негров, ибо я не смог бы долго противостоять мусульманской общине в Багирми и Массенья.
Наконец раздел состоялся, и я с большинством негров, захватив с собой часть сокровищ бывшего султана, его стад и прочей собственности, перебрался на восток Багирми, где и устроил свою постоянную резиденцию.
