Номер четыре. Самый молодой в этой коматозной группе и, как выяснилось, самый восприимчивый. Хотя до сих пор никаких объяснений этому она не нашла.
— Подождите за дверью! — приказала она.
До Мин повернулся и что-то сказал мальчику. Мальчик оставил ей фонарь, и они вышли в коридор.
Наверняка, ничего особенного не случилось, но все же стоило пойти и посмотреть своими глазами. Одевшись, она взяла фонарь и вышла в коридор, где, присев у стены, ее ждали До Мин и мальчик. Мальчик спал, но До Мин толкнул его локтем и они направились в главное здание госпиталя. Мишлен старалась не смотреть назад: переводчик всегда как-то горбился на ходу и обычно шел, плотно сложив на груди покалеченные клешни, которые когда-то были руками. Она никак не могла привыкнуть к этому зрелищу. Он не мог есть палочками, даже ложкой он пользовался с трудом. Его пальцы словно склеились, кожа так густо была покрыта следами от ожогов, что казалась татуированной. Без помощи мальчика он пропал бы.
На улице еще догорали костры, пахло дымом. Они прошли через внутренний двор храма мимо спящих людей и поднялись по ступеням, которые привели их в запертый корпус госпиталя.
Войдя в палату, она была сильно разочарована. Стояла полная тишина. Слепой санитар ждал их у кровати номер четыре. Каждый раз, когда Мишлен оказывалась рядом с ним, у нее по телу ползли мурашки, словно она сунула руку в карман, а там оказалось что-то липкое и мерзкое. Сотрудники лаборатории в полном сборе! Если попробовать выдать До Минова мальчика за карлика, то можно организовать собственное шоу, демонстрирующее аномалии природы.
Она посмотрела на объект номер четыре. Он лежал на боку без подушки под головой. Матрас был перепачкан слюной. Поднеся фонарь к его лицу, чтобы посмотреть, будет ли реакция на свет, Мишлен спросила:
— Спроси его, как давно прекратились звуки.
До Мин перевел вопрос, санитар что-то сказал в ответ. Даже в звуках его голоса было что-то отталкивающее. Когда он говорил, казалось, что крысы бегают по потолку.
— Он говорит, час назад, может, больше, — перевел До Мин.
— Я велела докладывать немедленно.
Мишлен выпрямилась и обвела их взглядом. Переводчик сгорбился еще больше.
— Не так-то просто это сделать ночью, — сказал он извиняющимся тоном. — Он должен был послать кого-то ко мне, мне надо было одеться и разбудить мадемуазель…
— Хорошо. — Мишлен подняла руку, чтобы он замолчал. — Спроси его, ворочался только этот объект? Или кто-то еще, или они все?
Последовал обмен репликами, и переводчик сказал:
— Он говорит, только этот. Он ворочался, словно видел плохой сон, и он разговаривал.
— Разговаривал? Он имеет в виду настоящие слова или звуки?
— Слов не было, только звуки.
Мишлен снова посмотрела на фигуру, лежавшую на кровати. Он не реагировал на свет и вообще едва дышал. Хотя иногда это состояние ступора было настолько поверхностным, что казалось, он спит и что-то видит во сне. Возможно, так оно и было. Она не наблюдала сходных реакций у других объектов, поэтому не могла с уверенностью выдвинуть какую-то другую версию.
Сегодня, как и в первый день своего пребывания здесь, она не знала объяснения странной связи, которая их объединяла. Признаки появлялись и пропадали и не поддавались контролю. Она пробовала размещать объекты своих наблюдений в разных помещениях. Эффект сохранялся, даже если один из них не мог слышать или видеть других. Но указать конкретные причины и условия, при которых возникал этот эффект, она по-прежнему не могла. Возможно, это была побочная реакция на ЭПЛ или что-то другое, что ей еще просто не пришло в голову.
— Спроси его, действительно ли больше никто не реагировал.
— Мадемуазель должна понять, — начал До Мин, — что слепой человек не может сказать с абсолютной уверенностью…
— Он бы заметил, — сказала она. — Муха пролетит, и то он услышит.
Мишлен уже поняла, что больше ничего не добьется. Мальчик До Мина спал, свернувшись калачиком на полу. Мишлен вдруг захотелось сделать то же самое.
— Ладно, забудем, — сказала она устало, повернулась и вышла из палаты. Работать здесь было так же трудно, как на собачьей станции. У нее за спиной раздались голоса, и До Мин перевел:
— Он говорит, что, кажется, объект страдает болями в спине.
— Пусть даст ему аспирин! — резко ответила Мишлен и отправилась назад в свой москитный саван, чтобы вновь предаваться мечтам о доме.
Бруно не любил, когда собаки затихали, ему нравилось слушать, как они скулят от боли.
Они скулили уже несколько часов, кидались с лаем на сетку, выли и носились по клетке. Бруно проходил через все помещения, оставляя двери открытыми. Так он мог слышать, как мучаются его подопечные, в какой бы части станции он ни находился. В тот день, когда его оставили одного сторожить станцию, Бруно обещал устроить им веселенькую жизнь. Веселье у них уже началось. Чем вызван нынешний приступ ярости, он не понял, но наслаждался им, как мог.
