В три четверти первого миссис Коньерс выходит опять, волнуясь и плача потихоньку, как всегда делает для собственного удовольствия женский пол; опять она глядит на эту дорогу и прислушивается.
– Право же, мадам, – говорю я, – нет никакого смысла стоять и глядеть на остывшие следы колес. Они теперь уж на полдороге в…
– Ш-ш-ш, – говорит она, поднимая руку.
И правда, я слышу в темноте шлепанье, и вдруг раздается ужаснейший боевой клич, какой услышишь разве только в цирке на утреннике. Весьма непрезентабельного вида индеец поднимается по ступенькам и вбегает на крыльцо. На него падает свет от лампы в вестибюле, но я не узнаю мистера Джона-Тома Малого Медведя выпуска 1891 года. Я вижу перед собой ирокезского воина, ходившего по боевой стезе. Огненная вода и прочее привели его в возбуждение. Оленья шкура висит на нем лохмотьями. А перья его спутаны, точно у растрепанной курицы. Мокасины его покрыты пылью многомиллионного пути, а глаза горят каким-то туземным огнем. Но он держит в объятьях этого самого младенца; у того глаза наполовину слипаются, ножки болтаются, а одной рукой он обнимает индейца за шею.
– Чертенок, – говорит Джон-Том, и я замечаю, что все цветы синтаксиса белых отлетели от него. – Мой принесть, – говорит он и кладет малыша на руки матери. – Бежать пятнадцать миль, – говорит Джон-Том. – У-у! Поймать белого! Принесть чертенка!
Маленькая женщина безумствует от радости. Ей непременно нужно разбудить этого взбудоражившего всех малыша и во всеуслышание заявить, что он мамино драгоценное сокровище. Я хотел было задать несколько вопросов, но взглянул на мистера Малого Медведя, и взгляд мой упал на нечто, висевшее у него на поясе.
– Ну-с, теперь идите спать, – говорю я, – и укладывайте также этого полуночника; опасности больше нет никакой – похищение младенцев теперь уже стало не тем, чем было раньше… несколько часов назад.
Я поспешил заманить Джона-Тома к нам в лагерь; как только он завалился и уснул, я достал эту штуку у него из-за пояса и распорядился с ней так, чтобы она не попалась на глаза культуре и образованию. Ибо даже футбольные колледжи отрицательно относятся к искусству сдирать скальпы.
Было уже десять часов утра, когда Джон-Том проснулся; он оглядывается вокруг себя, и я с радостью вижу, что в его взоре опять светится девятнадцатый век.
– В чем было дело, Джеф? – спрашивает он.
– Много-много огненная вода, – говорю я. Джон- Том хмурится и слегка задумывается.
– В сочетании, – тотчас же добавляет он, – с интересной небольшой физиологической встряской, известной под названием возвращения к первобытному типу. Вспомнил теперь. А что, они уехали?
– С поездом в 7 ч 30 м, – отвечаю я.
– У-у, – говорит Джон-Том. – Так лучше. Бледнолицый, принеси великому вождю День-Ги-Ва-Ши-Бу-Дут-На-Ши сельтерской воды, и он опять взвалит себе на плечи бремя краснокожего.
Однажды утром, просматривая свою корреспонденцию, судья Соединенных Штатов в пограничном районе, лежащем вдоль берега Рио-Гранде, нашел письмо следующего содержания:
«Судья!
Когда вы приговорили меня на четыре года, вы много болтали. Кроме прочих дерзостей, вы назвали меня гремучей змеей. Может быть, я действительно гремучая змея. Через год после того, как вы меня засадили, умерла моя дочь – от нищеты, а также и от позора. У вас, судья, тоже есть дочь, и я хочу дать вам понять, что значит потерять свою дочь.
И теперь я намереваюсь ужалить прокурора, который тогда говорил против меня. Теперь я свободен, и мне кажется, я действительно превратился в настоящую гремучую змею. Во всяком случае, я чувствую себя таковой. Много говорить я не буду, но это письмо – мое шипенье.
Берегитесь, когда я возьмусь за дело.
С совершенным почтением
Судья Дервент небрежно отбросил письмо. Для него не было новостью получение подобных посланий от отъявленных преступников, которых ему приходилось судить. Он не ощутил ни малейшей тревоги.
Чуть погодя он показал письмо молодому прокурору Литлфильду, так как его имя тоже упоминалось в письме, а судья был весьма точен во всем, что касалось лично его, а также его коллег.
Пробегая глазами ту часть письма, которая относилась к нему самому, Литлфильд удостоил «шипенье» гремучей змеи презрительной улыбкой; но он нахмурился, читая строки, касающиеся дочери судьи, так как Нанси Дервент была его невестой.
Литлфильд направился к секретарю суда и стал просматривать с ним архив. Они решили, что письмо это могло исходить от Сэма-мексиканца, отчаянного пограничного головореза-полукровки, который четыре года назад был приговорен к тюремному заключению за убийство. Затем дела вытеснили эту историю из головы Литлфильда, и шипенье мстительной змеи забылось.
