– Ну, слушай, неужели ты относишься непочтительно к неувядающему цветку, именуемому образованием? – сказал я, окончательно скандализованный. – Я сам ношу этот цветок на груди, в петличке моего духа. Я получил образование, – говорю я, – и оно мне никогда не вредило.
– Вы набрасываете на все лассо, – продолжает Малый Медведь, не обращая внимания на мои вставки в прозе, – и показываете нам все прекрасное в литературе и в жизни, и научаете нас ценить утонченность в мужчинах и женщинах. Что вы из меня сделали? – говорит он. – Какого-то индейского Моисея. Вы научили меня ненавидеть вигвамы и любить образ жизни белых. Я могу глядеть на обетованную землю и видеть там миссис Коньерс, но мое место – за оградой. Впрочем, о белый человек Джеф, – продолжает он, – бледнолицые снабжают нас и утешением. Оно, правда, временное, оно дает передышку; название его – виски.
И он тут же сворачивает на тропинку и отправляется в город.
«Ну, – говорю я мысленно, – да подвигнет его сегодня великий Маниту на совершение лишь таких проступков, которые караются только штрафом. Ибо я вижу, что Джон-Том собирается воспользоваться утешением белых».
Было, вероятно, около половины одиннадцатого; я сидел и курил, как вдруг слышу «топ-топ» по тропинке, и прибегает миссис Коньерс, с кое-как закрученными волосами и выражением лица, говорящим о ворах, мышах и о том, что вышла вся мука, – и все это вместе.
– О мистер Питерс, – вопит она, как они всегда это делают. – О! А! О!
У меня мелькнула одна мысль, и я громко выразил ее суть.
– Вот что, – говорю я, – мы с этим индейцем были как родные братья, но если он… я его в две минуты так обработаю!
– Нет, нет, – говорит она, совсем растерянная и ломая руки так, что кости захрустели. – Я не видала мистера Малого Медведя. Это мой… муж. Он украл у меня мальчика! О! – говорит она. – Как раз в то мгновенье, когда я его опять прижала к своей груди. Бессердечный негодяй! Нет той горькой чаши, – говорит она, – которую он не заставил бы меня испить. Бедный мой ягненочек, которому следовало бы теперь лежать в теплой постельке, увезен этим дьяволом.
– Как же это случилось? – спрашиваю я. – Давайте мне факты.
– Я устраивала ему постельку, – объясняет она, – Рой играл на крыльце гостиницы, а тот подъезжает к ступенькам. Я слышала, что Рой закричал, и выбежала. Мой муж уже успел посадить его в кабриолет. Я умоляла его вернуть мне ребенка. Вот что он мне дал.
Она поворачивает лицо к свету. По щеке и по губам у нее тянется алая полоса.
– Он это сделал кнутом, – говорит она.
– Пойдемте обратно в гостиницу, – говорю я, – и посмотрим, что можно предпринять.
По дороге она мне открывает кое-что о причинах. Когда он хватил ее кнутом, он сказал ей, что узнал про ее поездку за ребенком и сам отправился на том же поезде. Миссис Коньерс жила с братом, и они всегда зорко смотрели за мальчиком, так как муж и раньше пытался его выкрасть. По-моему, этот человек был хуже, чем любой агент по устройству городских железных дорог. По-видимому, он промотал ее состояние и дурно обращался с ней; убил ее канарейку и рассказывал всем, что у нее холодные ноги.
В гостинице мы застали массовый митинг из пяти зевавших граждан, возмущенных этим насилием. В десять часов большая часть города уже спала. Я начинаю уговаривать даму и немножко успокаиваю ее, объявив, что отправлюсь на часовом поезде в соседний город, милях в сорока к востоку: по всей вероятности, уважаемый мистер Коньерс рванул туда, чтобы там сесть на поезд.
– Не знаю, – говорю я ей, – может, у него и есть законное право; но если я поймаю его, я ему устрою такое беззаконие в левое ухо, что он своих не узнает.
Миссис Коньерс идет в дом и плачет с хозяйкой, а та заваривает ей мятный чай, от которого бедняжке должно сразу стать гораздо легче. На крыльцо выходит хозяин, заложив большой палец за свою единственную подтяжку, и говорит мне:
– В нашем городе еще не было такого волнения с тех пор, как жена Бедфорда Стиголля проглотила ящерицу. Я видел в окно, как он ударил ее кнутом. Сколько стоит ваш костюм? Похоже, что будет дождь, верно? Слушайте, доктор, этот ваш индеец сегодня что-то закутил, а? Он был здесь как раз перед вами, и я ему рассказал всю историю. Он как заулюлюкает странным голосом – и побежал. Я думаю, наш констебль засадит его в кутузку.
Я решил сидеть на крыльце и ждать часового поезда. Нельзя сказать, чтобы я был преисполнен радости. Во-первых, Джон-Том у меня загулял, а затем еще это похищение младенца лишало меня сна. Но что поделаешь – у меня вечно бывают неприятности из-за чужих неприятностей. Каждые пять минут миссис Коньерс выходила на крыльцо и глядела на дорогу в направлении, куда умчался кабриолет, будто ожидая, что оттуда вдруг появится мальчик верхом на белом пони с красненьким яблочком в руке. Ну разве это не совсем по-женски? Это напоминает мне кошек. «Я видела, как в эту щель пролезла мышка, – говорит миссис Кошка, – можете, если хотите, забить ее доской, я уж покараулю у этой дырки».
