Ясно, что вся жизнь этой женщины – в мальчике. Он опять с ней, и она может обнять его – и для нее этого достаточно. Она готова на все, чтобы доставить ему удовольствие. Она колеблется восьмую долю секунды и еще раз смотрит на нас. Я представляю себе, как она мысленно говорит про Джона-Тома: «Можно было бы принять за джентльмена, если бы не эти волосы». А мистера Питерса она характеризует так: «Не дамский кавалер, но умеет держать себя с дамами».
Итак, мы все побрели в лагерь совсем запросто, точно соседи, возвращающиеся из церкви. И там она начинает осматривать фургон и гладит рукой то место, где спал малыш, и все прикладывает платок к глазам. А профессор Бинкли угощает нас арией из «Трубадура»[102] на одной струне банджо и собирается пуститься в монолог Гамлета, как вдруг одна из лошадей запутывается в веревке, и ему приходится идти распутывать ее, причем он бормочет что-то вроде: «Сорвалось».
Когда стемнело, мы с Джоном-Томом пошли провожать гостей до отеля «Корн Эксчэнж» и поужинали там вчетвером. Кажется, вся беда и пошла с этого ужина, ибо тут мистер Малый Медведь совершил свой первый умственный воздушный полет. Я держался за скатерть и слушал, пока он парил в вышине. Этот краснокожий, насколько я мог судить, обладал даром всезнания. Он брал слова и делал из них всякие штуки, как итальянец из макарон. Его словесные извержения были все разукрашены самыми учеными глаголами и префиксами. И слова у него текли гладко и точно сами подлаживались под его мысли. Я-то воображал, что уже слыхал образчик его речей, – ничего подобного. И дело заключалось не в самих даже словах, а в том, как они лились у него, и не в темах, – говорил он про обыкновенные вещи, вроде соборов, футбола, стихов, насморка, души, железнодорожного тарифа и скульптуры. Миссис Коньерс понимала его тон, и изящные выражения так и летели от одного к другому. А по временам в разговор вмешивался Джефферсон Д. Питерс двумя-тремя избитыми, невыразительными словами, прося передать ему масло или положить еще кусок цыпленка.
Да, видно было, что Джон-Том Малый Медведь по уши втюрился в эту самую миссис Коньерс. Она принадлежала к тому сорту женщин, которые нравятся. Она была красива, и даже, пожалуй, больше. Возьмите для сравнения один из этих манекенов, которые служат в магазинах. Вы видите, что они построены по принципу отсутствия индивидуальности. Они приспособлены, чтобы привлекать глаз. Их дело иметь талию в столько-то сантиметров, и цвет лица, и способность создавать иллюзию, что вот это самое котиковое пальто будет так же красиво сидеть на даме с бородавками и толстым кошельком. Так вот, вообразите, что один из этих манекенов свободен от службы и находится с вами, и вы его обнимаете, а он говорит: «Чарли», когда вы на него надавливаете, и что он может сидеть за столом. Вообразили? Ну, значит, у вас есть некоторое представление о миссис Коньерс. Для меня было ясно, что Джон-Том мечтает о белой скво.
Миссис Коньерс с мальчиком остановились в отеле. Они говорят, что утром отправятся домой. Мы с Малым Медведем вышли в восемь часов и до девяти продавали индейское лекарство на площади у здания суда. Затем он отправляет меня с профессором и с лошадьми в лагерь, а сам остается в городе. Я совсем не в восторге от этого проекта, ибо он доказывает, что Джон-Том больше не может держать себя в руках, а это приводит к огненной воде, а иногда и к потерям и убыткам. Не часто случается, что вождь День-Ги-Ва-Ши-Бу-Дут-На-Ши принимается за огненную воду, но когда он уж приналяжет на нее, много хлопот бывает бледнолицым, которые носят синюю форму и вооружены палочками.
В половине десятого профессор Бинкли, закутавшись в одеяло, уже храпит белыми стихами, а я сижу у костра и слушаю лягушек. Мистер Малый Медведь проскальзывает внутрь лагеря и садится под дерево. Симптомов огненной воды не видать.
– Джеф, – говорит он после долгого промежутка, – поехал мальчик на Запад охотиться на индейцев?
– Ну, и что же? – говорю я (я думал совсем о другом).
– Он таки подстрелил одного, – говорит Джон Том, – но не из ружья. Этот мальчик никогда в жизни не носил вельветового костюма.
Тут уж я начинал понимать, куда он гнет.
– Знаю, – говорю я. – Держу пари, что его изображают на открытках голеньким и что он охотится на разных дураков. Белых и красных.
– Вышло красное, – говорит Джон-Том, совсем спокойно. – Джеф, как ты думаешь, за сколько лошадей мог бы я купить миссис Коньерс?
– Что за неприличный разговор! – отвечаю я. – Это не входит в обычаи бледнолицых.
Джон-Том громко смеется и впивается в сигару.
– Нет, не входит, – отвечает он, – у дикарей это соответствует долларам брачного контракта белых. Да, я знаю. Между расами вечно будет стена. Если бы я мог, Джеф, я поджег бы все колледжи белых, куда только ступала нога краснокожего. Почему вы не оставляете нас в покое, – говорит он, – с нашими плясками призраков и собачьими пирами и нашими грязными скво, которые варят нам похлебку из кузнечиков и штопают нам мокасины?
