И вот я вечером подхожу к мистеру Рою Три Звездочки – а он у костра сидит – и бросаю на него презрительный и уничтожающий взгляд.
– Шникенвитцель! – говорю я, будто меня от этого слова тошнит… Шникенвитцель! Фуй! Не согласился бы я называться Шникенвитцелем.
– Что с вами, Джеф? – говорит малыш, широко раскрыв глаза.
– Шникенвитцель! – повторяю я, прямо-таки выплюнув это слово. – Я сегодня видел одного человека из твоего города, и он сказал мне твою фамилию. Не удивляюсь, что ты хотел ее скрыть. Шникенвитцель. Ну и фамилия! Тьфу!
– Слушайте, вы! – говорит мальчик. – Что с вами? Меня совсем не так зовут. Моя фамилия Коньерс. Что с вами?
– И это еще не все, – быстро продолжал я, поддерживая его на точке кипения и не давая ему времени одуматься. – Мы-то воображали, что ты из хорошей, зажиточной семьи. Вот нас трое: мистер Малый Медведь, вождь, имеющий право на ношение девяти хвостов выдры на своем воскресном одеяле, профессор Бинкли, который играет Шекспира и на банджо, и я, у которого лежат сотни долларов в жестянке в фургоне: мы должны быть очень осторожны в выборе знакомства. А этот человек мне сказал, что твои родные живут в каком-то Курином переулке, где даже нет тротуаров, и что козы едят со стола вместе с вами.
Малыш чуть не разревелся.
– Неправда! – сказал он. – Вы… он сам не знает, что говорит. Мы живем на Тополевой аллее. Я вовсе не вожу компании с козами. Что с вами?
– Аллея тополей? – иронически говорю я. – Тополевая аллея. Ну и улица, тоже нечего сказать! Два квартала длины, а потом сразу – овраг. Можно свободно перебросить бочонок с гвоздями с одного конца в другой. Молчал бы лучше о такой аллее.
– Она… она тянется на целые мили, – говорит малыш. – Мы живем в 862-м номере, и за нами еще куча домов. Что-с… надоели вы мне, Джеф!
– Ну-ну, ладно, – говорю я. – Вероятно, тот человек ошибся. Может быть, он про какого-нибудь другого мальчика говорил. Дай мне только поймать его, уж я его проучу, чтоб он не ходил да не клеветал бы на людей.
А после ужина я отправился в город и протелеграфировал миссис Коньерс, 862, Тополевая аллея, г. Куинси, штат Иллинойс, что ребенок у нас, цел и невредим, и будет храниться впредь до получения дальнейших инструкций. Через два часа приходит ответ с просьбой держать его покрепче и с обещанием, что она выедет за ним со следующим поездом.
Следующий поезд должен был прибыть на другой день в шесть вечера. Я и Джон-Том с малышом оказались на вокзале. Но напрасно вы стали бы искать великого вождя День-Ги-Ва-Ши-Бу-Дут-На-Ши – его нет, хоть все прерии обыщите. Вместо него стоит мистер Малый Медведь в человеческом одеянии англосаксонской секты; на ногах у него лакированные сапоги, а галстук у него завязан так шикарно, хоть патент бери. Ибо все это было привито Джону-Тому в колледже наряду с метафизикой и с приемом защиты от удара снизу вверх. Если бы не цвет его лица, который слегка отливает желтизной, и не густая шапка прямых волос, вы могли бы принять его за обыкновенного городского обывателя, который подписывается на иллюстрированные журналы, а по вечерам, скинув пиджак, подстригает косилкой газон у себя в садике.
Затем подкатывает поезд, и маленькая женщина в сером платье, с какими-то точно светящимися волосами, соскальзывает с него и быстро оглядывается вокруг. И мальчик-Мститель видит ее и вопит: «Мама!», а она вскрикивает: «О!», и они вцепляются друг в друга мертвой хваткой; теперь гнусные краснокожие могут выползти из своих пещер на равнину, не боясь больше ружья Роя Красного Волка. Миссис Коньерс подходит к нам с Джоном-Томом и благодарит нас без обычных крайностей, которых всегда ждешь от женщины. Она говорит как раз столько, сколько требуется, каким-то убедительным голосом. Я делаю несколько неуклюжих попыток в области разговорного искусства, на что леди улыбается мне дружески, точно она уже неделю со мной знакома. А затем мистер Малый Медведь начинает сотрясать воздух разными фиоритурами, в которые образование заставляет вылиться человеческую речь. Я видел, что мать малыша не совсем соображает, к кому ей причислить Джона-Тома; но, по-видимому, она тоже постигла элоквенцию[101] и соревновалась в искусстве употребления трех слов, где достаточно было одного.
Малыш представил нас с подстрочными примечаниями и объяснениями, более понятными, чем целый том риторики. Он приплясывал вокруг нас, хлопал нас по спине и старался влезть Джону-Тому на ногу.
– Вот это Джон-Том, мама, – говорит он. – Он – индеец. Он продает лекарства в красном фургоне. Я стрелял в него, но оказалось, что он совсем не дикий. А другой – Джеф. Он тоже факир. Пойдем, посмотрим лагерь, где мы живем, мама. Хорошо?
