Лиля мои мысли никак не комментирует. Что-то слишком часто за последние минут 40 на её лице проступает грустная задумчивость. Лиля не должна грустить. Она должна светиться и радоваться, ведь хорошее настроение передаётся половым путём, а я, ой, как старался.
Жду, когда Гордеева что-то допишет в телефоне и попрощается со мной тактильно, но она решает это сделать словесно.
— Знаешь, Артём, ты для меня как второй мальчик из этого мультика. Кто-то ломал мои замки из песка, забирал игрушки, кидал далеко-далеко, обижал. А ты пришёл. Вернул. И стал со мной дружить, — не моргая, выдерживает несколько секунд моего растерянного от её откровений взгляда. И затем выходит из машины. Озадаченно смотрю ей вслед.
Артём.
Вечер. Подвальное помещение литературного клуба, о существовании которого я сегодня впервые услышал. Тусклый рассеянный свет, создающий тёплую обстановку. А вот сводчатые потолки и стены из красного кирпича с картинами в стиле абстракционизма, наоборот, лишают атмосферу ламповости и придают ей мрачности.
«Что я здесь делаю?» — задаю сам себе вопрос, протискиваясь сквозь пока немногочисленных зрителей, выискивая взглядом свободное место на последнем ряду, занятое для меня Гордеевой.
— Не думал, что мне придется заплатить пятихатку, чтобы с тобой встретиться, — усаживаюсь в кресло, с которого Лиля убирает свою сумку.
— Эта была полностью твоя инициатива, так что не жалуйся, — пытается изобразить серьёзность, но эта эмоция плохо маскирует то, что Гордеева всё-таки рада меня видеть.
— С бедных студентов деньги тоже содрали? — наблюдаю знакомые, лениво что-то обсуждающие лица, сидящие на несколько рядов впереди нас.
— Нет, по студенческому билету вход бесплатный, — заправляет распущенные волосы за уши, визуально превращаясь в чертовски привлекательную послушную студентку-отличницу. Да ещё и одежда на ней соответствующая: черные брюки и белая блузка (с пуговицами на это раз там, где надо: спереди).
Чтобы немного удержать фантазию, снова пробегаюсь глазами по зрительному залу. Радует, что я не единственный невольный слушатель, переросший студенческий возраст и, в связи с чем, вынужденный расстаться с деньгами, купив входной билет. Рассаженные вразброс дамы, которые не удосужились снять головные уборы в помещении, это подтверждают.
Что только не придумаешь, чтобы лишний раз пересечься с Гордеевой. А то она вся такая занятая в последнее время: лекции, подготовки к семинарам, докладам и прочая учебная ерундистика. Да я и сам хорош, работы накопил, только разгребай. Вот и припёрся в здравом уме на этот поэтический вечер, где будет зачитывать свои произведения Лилин преподаватель по… мировой художественной культуре, кажется.
— Неужели ты не нашла занятия поинтереснее, чем слушать какие-то стихи?
— Это добровольно-принудительно. Кто сегодня присутствует, тот получит зачёт автоматом.
— Лишь бы твои стремления не пропали даром, а то обещать можно что угодно, — старательно скрываю зевоту, а это ещё выступать никто не начал.
Замечаю сидящих у прохода Лилиных подружек. Карина спит на плече у Маши. Она же присутствует? Присутствует. А в каком состоянии неважно. Маша тем временем сидит вполоборота, жует жвачку и, встретившись со мной взглядом, надувает большой пузырь, но не лопает, а многозначительно захватывает губами, скрывая его во рту.
Я тут до сих пор от «способностей» Гордеевой отойти не могу. Что же будет, когда она наберётся опыта в этом щепетильном деле? И сразу встречный вопрос: «А можно она будет набираться опыта на мне? Пожааалуйста».
«Чё ты пялишься на неё? — а это я прожигаю мыслью ещё одну «подружку» Гордеевой, Костика, развернувшегося в нашу сторону всем корпусом и смотрящего на меня в упор, — со мной она сидит и чё? Завидно? А я ей, может, руку на колено сейчас положу, из штанов тогда выпрыгнешь? Раньше надо было прыгать, зайка. А так, извини. Всё. Зайку бросила хозяйка».
— А где Дина? — переключаюсь с Костика на Лилю.
— Дина решила провести время более продуктивно. У них с Лёшей романтическое свидание.
— Вот это я понимаю досуг, — вздыхая, наблюдаю за выходящей на сцену женщиной неопределенного возраста в платье цвета детской неожиданности с леопардовым принтом.
Это платье — боль моей сетчатки. Настолько безвкусное, бесформенное. И накидывающее к её годам ещё лет десять. Но, она поэт, «она так видит». Представляется как Агнесса Мирская.
— Её так в реале зовут? — шуршу обёрткой леденца. Голос ко мне практически вернулся. Это я так, борюсь с остаточным явлением, таким как «прокашляться».
— Нет, конечно, это её творческий псевдоним.
— А менее пафосно нельзя было назваться?
