— Vieni, vieni qua[96], — Гермиона и с котом говорила с той же ласково-покровительственной интонацией матери или старшей подруги, как и с другими. — Vieni dire Buon’ Giorno alla zia. Mi ricordi, mi ricordi bene — non è vero, piccolo? È vero che mi ricordi? E vero?[97] — И она ленивым движением, в котором сквозило насмешливое безразличие, почесала у кота за ушком.
— Он что, знает итальянский? — спросила Урсула, сама она ни слова не понимала.
— Знает, — не сразу ответила Гермиона. — Его матушка — итальянка. Она родилась в моей корзине для бумаг во Флоренции как раз в день рождения Руперта. Как подарок!
Принесли чай. Беркин разливал его сам. Удивительно, насколько незыблемы его отношения с Гермионой. Урсула чувствовала себя посторонней. Сами чашки, старинное серебро — все связывало их. Казалось, предметы принадлежат объединявшему этих людей далекому ушедшему миру, в котором Урсула была посторонней. В их культурной среде она ощущала себя чуть ли не парвеню. Ей был чужд их стиль общения, их оценки. Однако такой стиль вырабатывался годами, такое общение одобрено и освящено временем. И он, и она, Гермиона и Беркин, принадлежат к одному кругу, придерживающемуся старых традиций и уходящей в прошлое, умирающей культуры. А она, Урсула, просто самозванка. Во всяком случае, они заставляют ее так себя чувствовать.
Гермиона налила в блюдце немного сливок. Урсулу бесила и обескураживала та свобода, с какой Гермиона держала себя в доме Беркина. В этом была какая-то неизбежность, словно так должно быть всегда. Гермиона подняла кота и поставила блюдце перед ним. Он водрузил лапы на край стола и стал лакать, изящно склонив головку.
— Sicuro che capisce italiano, — проворковала Гермиона, — non l’avra dimenticato, la lingua della Mamma[98].
Длинными белыми пальцами она неторопливо оторвала мордочку кота от блюдца, — теперь, оказавшись в ее власти, он уже не мог лакать. Все то же самое, опять это проявление своеволия; особенное наслаждение она получала от власти над любым существом мужского пола. Кот моргал, терпеливо, со скучающим видом самца сносил это издевательство, вылизывая усы. Гермиона рассмеялась коротким, похожим на хрюканье смешком.
— Ecco, il bravo ragazzo, com’ è superbo, questo[99]!
Впечатляющее зрелище — холодная, не от мира сего дама играет с котом. В Гермионе была подлинная статичная величавость, — в каком-то смысле она была неплохая актриса.
Кот отворачивал мордочку, избегал ее прикосновений и при первой возможности, прекрасно сохраняя равновесие, вновь стал лакать, склонившись к блюдцу и издавая при этом странный, похожий на щелчок звук.
— Не стоит приучать его есть со стола, — сказал Беркин.
— Ты прав, — охотно согласилась Гермиона.
И, глядя на кота, она возобновила прежнее насмешливое воркование:
— Ti imparano fare brutte cose, brutte cose[100]…
Она неторопливо подняла указательным пальцем белый подбородок Мино. Кот терпеливо и снисходительно огляделся, ни на кого особенно не обращая внимания, потом вывернулся, освободил подбородок и стал мыть лапой мордочку. Гермиона опять удовлетворенно хрюкнула.
— Bel giovanetto[101], — сказала она.
Кот вновь извернулся и поставил свои бархатные белые лапки на край блюдца. Гермиона бережно сняла его со стола. Такая осмотрительность и деликатность в движениях свойственна и Гудрун, подумала Урсула.
— No! Non? permesso di mettere il zampino nel tondinetto. Non piace al babbo. Un signor gatto cosi selvatico[102]!
Гермиона погладила мягкие кошачьи подушечки, в ее голосе звучали все те же капризные, шутливо-грозные нотки.
Урсула не вписывалась в ситуацию. Ей хотелось уйти. Хорошего ждать не приходится. Гермиона здесь навсегда, Урсула же что-то вроде бабочки-однодневки, которая толком еще и не прилетела.
— Я, пожалуй, пойду, — вырвалось у нее.
Беркин посмотрел на нее чуть ли не со страхом — так он боялся ее гнева.
— Но тебе незачем торопиться, — пытался он ее остановить.
— Нет, надо идти, — настаивала Урсула. Повернувшись к Гермионе, она торопливо, чтобы ее не успели перебить, протянула руку и сказала: — До свидания.
— До свидания, — пропела Гермиона, задерживая ее руку в своей. — Тебе действительно надо уходить?
— Думаю, да, — ответила Урсула с каменным лицом, старательно избегая смотреть Гермионе в глаза.
— Ты думаешь, тебе надо…
Но Урсула уже высвободила руку. Она быстро, почти язвительно попрощалась с Беркином и, не дав ему времени опомниться, сама открыла дверь.
Очутившись на улице, она бросилась бежать, полная ярости и смятения. Странно, но само присутствие Гермионы вызывало у нее необъяснимый гнев и бешенство. Урсула понимала, что проиграла другой женщине, понимала, что показала себя дурно воспитанной, грубой, высокомерной. Но ей было все равно. Она продолжала бежать, боясь, что иначе может вернуться и наговорить гадостей тем двоим, что остались в квартире. Ведь они надругались над ее чувствами.
