— Да, — с некоторым сомнением согласилась Урсула и вздохнула, — ведь принимая кольца, она тем самым брала на себя определенные обязательства. Но с судьбой не поспоришь. Она вновь взглянула на драгоценности. Они казались ей прекрасными — не из-за изумительной выделки или ценности, нет — она воспринимала их как крошечные сколки самой красоты.
— Мне приятно, что ты их купил, — сказала она, с некоторой неохотой, но нежно кладя руку на плечо мужчины.
Он слабо улыбнулся. Ему хотелось быть с ней. Но в глубине души таились раздражение и равнодушие. Он знал, что она по-настоящему им увлечена. Но это было не так интересно. Существуют такие глубины страсти, когда исчезает личность, заинтересованность, сами чувства. Урсула же находилась еще на эмоциональном уровне — отвратительно эгоистичном. Он принял ее всю — как никогда не принимал себя. Принял до самых глубин, полных мрака и стыда, — подобно демону, он смеялся над ключом мистической развращенности — одним из источников ее существа, смеялся, пожимал плечами и принимал, полностью принимал. А она, когда она сможет преодолеть себя и принять его целиком — до гробовой доски?
Урсула была совершенно счастлива. Автомобиль летел вперед, день был туманный и теплый. Урсула оживленно болтала, анализировала людей и мотивы их поступков — Гудрун, Джеральда. Беркин односложно отвечал. Его теперь гораздо меньше интересовали характеры и люди — люди были разные, но, по его словам, в наши дни они подверглись определенным ограничениям; остались, может быть, только две — или около того — великие идеи, сохранялись только два великих потока деятельности, переживавшие время от времени различные противодействия. Во главе реакций стояли другие люди, но и они следовали великим законам, так что по сути разницы не было. Люди действовали и противодействовали, непроизвольно подчиняясь нескольким великим законам, а так как эти законы были известны, сами люди не представляли никакого мистического интереса. Все они в сущности были похожи — вариации на одну тему. Никто из них не выходил за пределы начерченного круга.
Урсула не соглашалась с таким выводом: люди все еще занимали ее воображение, но, возможно, не в той степени, в какой она пыталась себя убедить. В ее интересе было нечто механическое. Он носил скорее разрушительный характер: ее анализ был просто убийственный. В подсознании ей было наплевать на людей и их особенности — даже не хотелось ничего разрушать. Похоже, на мгновение эта зона приоткрылась — Урсула замолчала и повернулась к Беркину.
— Будет чудесно вернуться домой в сумерки, выпить в неурочное время чаю, совместить его с ужином, правда? Ты согласен?
— Я приглашен на ужин в Шортлендз, — ответил он.
— Разве это так важно? Пойдешь туда завтра…
— Там будет Гермиона, — в его голосе сквозило смущение. — Она через два дня уезжает. Нужно попрощаться. Мы больше не увидимся.
Урсула отодвинулась, замкнувшись в угрюмом молчании. Беркин насупил брови, глаза его вспыхнули гневом.
— Надеюсь, ты не против? — раздраженно спросил он.
— Да нет. Мне все равно. Почему я должна быть против? — Голос ее звучал насмешливо и резко.
— Вот и я о том же. С какой стати тебе возражать? Но тебе, похоже, это не нравится. — Беркин был в ярости, о чем говорили гневно сведенные брови.
— Уверяю тебя, ты ошибаешься. Мне действительно все равно. Иди туда — там твое место. Именно этого я хочу.
— Боже, ну и дурочка! — воскликнул он. — Как можешь ты говорить «иди туда, там твое место»? Между мною и Гермионой все кончено. Если уж на то пошло, ты думаешь о ней гораздо больше, чем я. Ведь ты демонстративно не принимаешь ее, а находиться к ней в оппозиции — это быть ее двойником.
— Ах, двойником! — вскричала Урсула. — Я знаю твои уловки. Игрой слов меня не обмануть. Ты принадлежишь Гермионе, ты участник ее фальшивого спектакля. Впрочем, это твое дело. Я тебя не виню. Но тогда оставь меня в покое.
Вспыхнув, он на грани нервного срыва остановил автомобиль, и они стали выяснять отношения прямо на проселочной дороге. Ни Урсула, ни Беркин не видели смешной стороны ситуации — ведь наступил решающий момент в их противостоянии.
— Если б ты не была такой дурой, если б не была, — кричал он в полном отчаянии, — то поняла бы, что можно остаться порядочным человеком, даже наделав много ошибок. Да, было ошибкой связать свою жизнь на несколько лет с Гермионой — ничего хорошего из этого не могло выйти. Но, в конце концов, надо же иметь хоть чуточку порядочности. Нет же, ты рвешь мне душу ревностью при одном только упоминании имени Гермионы.
— Я ревную?! Я ревную?! Ты ошибаешься, если так думаешь. Гермиона ничего для меня не значит — я совсем не ревную к ней, вот уж нет! — Урсула щелкнула пальцами. — А вот ты лжец. Тебе надо постоянно возвращаться к старой привязанности — как собаке к ее блевотине. Я ненавижу то, что несет с собой Гермиона, — ложь, фальшь, смерть. Но ты не можешь без этого обойтись и ничего поделать с собой не можешь. Этот старый мертвый образ жизни — твой, ну и живи так. Тогда не приходи ко мне: я не хочу иметь с этим ничего общего.
