В состоянии сильного душевного смятения Урсула вышла из автомобиля и направилась к живой изгороди, машинально срывая розовые ягоды бересклета, они лопались в ее руках, обнажая оранжевые семена.
— Какая же ты дура! — В его голосе, помимо горечи, слышалась и нотка презрения.
— Да. Я дура. И благодарна Богу за это. Слишком большая дура, чтобы постичь глубину твоего интеллекта. Слава Богу! Иди к своим женщинам, иди к ним, они из твоего круга; за тобой всегда тянется хвост из таких женщин, так будет и впредь. Иди к своим духовным невестам, только оставь в покое меня, хватит, спасибо. Ты не удовлетворен, так ведь? Твои духовные невесты не дают того, что тебе нужно, — в них мало простоты и плоти. Поэтому ты приходишь ко мне, но их продолжаешь держать на заднем плане. Ты женишься на мне, потому что тебе нужна женщина для повседневной жизни. Но ты не оставишь и духовных невест, которые будут ждать своего часа. Я разгадала твой грязный замысел. — Гнев все сильнее распалял Урсулу, и она в ярости топнула ногой. Беркин вздрогнул, ему показалось, что она его ударит. — А я… недостаточно интеллектуальна, во мне нет одухотворенности Гермионы! — Урсула сдвинула брови, глаза ее метали искры. — Тогда иди к ней, вот все, что я могу тебе сказать, иди к ней, иди. Она духовная, ха-ха, духовная, как же! Грязная материалистка — вот кто она. Духовная женщина? Да что ей дорого, в чем ее духовность? В чем? — Казалось, ее ярость ярким пламенем опалила ему лицо. Он сжался. — Говорю тебе, все это мерзость, мерзость, одна только грязь. И ты хочешь грязи, ты страстно ее желаешь. Духовная! Что в ней духовного? — властность, тщеславие, грубый материализм? Она не лучше торговки рыбой, такая же материалистка. Все так отвратительно. Чего она добивается своим общественным энтузиазмом, как ты это называешь? Общественный энтузиазм — разве он у нее есть? — покажи! — где он? Да ей хочется пусть небольшой, но немедленной власти, ей нужна иллюзия, что она великая женщина, вот и все. В душе она не верит ни в Бога, ни в черта, совершенно заурядная особа. Такая она на самом деле. А все остальное — притворство, но ведь тебе это нравится. Фальшивая духовность — как раз по тебе. А почему? Потому что под ней грязь. Думаешь, я ничего не знаю о твоей порочной сексуальной жизни… или ее? Очень даже знаю. Именно порок тебя и привлекает, лжец! Ну и предавайся ему. Какой же ты лжец!
Урсула отвернулась, нервно обламывая ветки бересклета на живой изгороди, дрожащими пальцами она прижимала их к груди.
Беркин молча наблюдал за ней. При виде этих дрожащих, таких чувствительных пальчиков в нем вспыхнула нежность, но его не покидали ярость и раздражение.
— Унизительное изображение, — холодно произнес он.
— Да, унизительное, — согласилась она. — Но унизительное скорее для меня, чем для тебя.
— Раз уж ты сама так решила, — сказал он.
Лицо ее вновь залила краска, золотые огоньки запрыгали в глазах.
— Ты! — воскликнула она. — Ты! Правдолюбец! Поклонник чистоты! Да твои правда и чистота смердят. От них несет падалью, ведь ты ею питаешься, шакал, пожиратель трупов. Ты грязный, грязный — ты должен это знать. Чистота, искренность, доброта — спасибо, мы это уже проходили. На самом деле ты грязный, мертвый человек, непристойный — вот ты какой, непристойный, извращенный. Ты и любовь! Тебе не нужна любовь — вот это будет правдой. Тебе нужен ты сам, грязь и смерть — вот что тебе нужно. В тебе столько извращенности, подспудного стремления к смерти. И потом…
— Едет велосипедист, — прервал ее Беркин, страдающий от этих громких обвинений.
Урсула взглянула на дорогу.
— Плевать! — выкрикнула она.
Однако она примолкла. Проезжавший мимо велосипедист, слышавший еще издалека громкую перебранку, бросил любопытный взгляд на стоявших возле автомобиля мужчину и женщину.
— Добрый день, — приветливо поздоровался он.
— Добрый, — хмуро ответил Беркин.
Пока мужчина на велосипеде не скрылся из глаз, оба не проронили ни слова.
Лицо Беркина посветлело. Он знал, что Урсула в главном права. У него действительно извращенное сознание: с одной стороны, возвышенно-одухотворенное, а с другой, по непонятной причине, — порочное. Но она сама неужели лучше? Лучше ли другие?
— Возможно, ты права, говоря про ложь, смрад и все такое, — сказал он. — Но духовные откровения Гермионы не более отвратительны, чем твои, порожденные эмоциями и ревностью. Надо оставаться порядочным человеком, даже по отношению к врагам. Гермиона — мой враг, до ее последнего вздоха. Вот почему я должен уважительно проститься с ней.
— Все ты! Твои враги, твои расставания! Строишь из себя ангела! Но кого ты этим обманешь? Только себя. Я ревную! Я! Все сказанное мной, — в ее голосе нарастало возбуждение, — чистая правда, понимаешь ты это? Потому что ты — это ты, грязный, лживый притворщик, гроб повапленный. Вот почему я все это говорю. А ты слушай!
— И будь благодарен, — прибавил Беркин, скорчив смешную гримасу.
— Да, если в тебе есть хоть капля порядочности, будь благодарен, — воскликнула Урсула.
— Однако ее нет, — возразил он.
