Он смотрел на нее необычно твердым и открытым взглядом.
— Ты прав, — сказала Урсула.
Обращенное к нему лицо сияло. Оно было таким открытым, что казалось, он мог шагнуть и сразу оказаться в эпицентре сияния. На лице Беркина отразилось смущение.
— Поедем? — спросил он.
— Как хочешь, — ответила она.
Они покинули городок и вновь покатили по ухабистым проселочным дорогам. Урсула уютно устроилась подле Беркина, согреваясь идущим от него теплом, и всматривалась в разворачивающиеся впереди смутные вечерние пейзажи. То это была проложенная среди лугов широкая старая дорога — сказочно-волшебная в зеленовато-призрачном освещении, то уходящие ввысь деревья, то кусты ежевики, то стены склада или амбара.
— Ты пойдешь на ужин в Шортлендз? — неожиданно прервала молчание Урсула.
Беркин вздрогнул.
— Бог мой! В Шортлендз! Ни ногой! Что ты! — отозвался он. — Кроме того, уже поздно.
— Куда же мы едем? На мельницу?
— Если хочешь. Но такую волшебную ночь жаль проводить в доме. Не хочется ничего менять. Вот бы остаться в полной темноте. Нет ничего лучше внезапно наступившей тьмы.
Урсула сидела в автомобиле, не переставая изумляться происходящему. Машина покачивалась и подпрыгивала на ухабах. Урсула знала, что не может расстаться с ним, тьма цепко держала обоих, она их поглотила, и с этим ничего нельзя поделать. Кроме того, ей таинственным образом открылась темная нежность его чресл, сладость под темным облачением, и в этом знании было нечто от неизбежности и красоты судьбы, к которой стремишься и принимаешь полностью.
Беркин вел машину, сидя неподвижно и прямо, как египетский фараон. Да он и сам ощущал, что сидит в позе древнего владыки, — такие позы видишь сейчас на подлинных египетских резных изображениях, — он чувствовал в себе ту же таинственную силу, что была в них, на губах играла та же смутная, непостижимая улыбка. Он знал, что такое, когда по твоей спине, чреслам и бедрам движется удивительный, таинственный мощный поток, сила которого так велика, что оставляет тебя недвижимым, и только лицо окрашивает легкая, смутная улыбка. Он знал, что такое, когда пробуждается и набирает мощь вторая половина твоего существа, глубокий плотский разум. Сейчас он попал под абсолютную, таинственную власть этого источника, волшебного, мистического, разрывающего тьму как электричество.
Говорить было трудно, приятнее сидеть в живом молчании, утонченном, пропитанном мистическим знанием и мистической мощью, при поддержке вечных, вневременных сил, подобно неподвижным и могущественным египтянам, навечно застывшим в живом и таинственном молчании.
— Нам нет нужды ехать домой, — сказал Беркин. — Сидения автомобиля откидываются — вот и постель, а верх мы пристегнем.
Его слова испугали и обрадовали Урсулу. Она прильнула к нему.
— А как же дома? — спросила она.
— Пошлем телеграмму.
Больше на эту тему не говорили. Дальше ехали в молчании. Подсознательно Беркин вел автомобиль куда следовало. Ведь он обладал острым умом и знал, чего хочет. Его руки, грудь, голова были атлетически развиты, как у греков, — ничего общего с мертвыми прямыми плечами или герметичными, неподвижными головами египтян. Блестящий интеллект дополнял его чисто египетскую ориентацию в темноте.
Подъехали к деревне, тянувшейся вдоль дороги. Беркин вел автомобиль медленно, пока не увидел почту. Там он остановился.
— Пойду — отправлю телеграмму твоему отцу, — сказал он. — Напишу просто: «Останусь на ночь в городе». Идет?
— Идет, — согласилась Урсула. Ей не хотелось ни над чем задумываться.
Она смотрела, как он идет к почте. Там был и магазин. Все-таки Беркин очень странный. Даже когда он шел по освещенному, людному месту, он оставался закрытым и таинственным; по-настоящему реальным в нем было одухотворенное молчание — таинственное, мощное, неуловимое. Вот он каков! Необычный экстатический восторг помог ей постичь его, ту его часть, которая была для всех закрыта, — величественную в своей силе, мистическую, абсолютную. Его таинственная, трудно уловимая сущность — ее невозможно истолковать — помогла Урсуле достичь законченности, прийти к самой себе. Она тоже стала таинственной и обрела сущность в молчании.
Беркин вернулся и бросил в машину несколько свертков.
— Здесь хлеб, сыр, изюм, яблоки и шоколад, — сказал он; в голосе мужчины слышался скрытый смех — он прорывался сквозь подлинное молчание и силу. Урсуле хотелось прикоснуться к нему. Говорить, видеть — этого мало. Понять такого мужчину, глядя на него, невозможно. Темнота и тишина должны обрушиться на нее, и тогда ей в скрытом касании откроется мистическим образом истина. Легко, бездумно должна она соединиться с ним, обрести знание, которое гибель для всякого знания, обрести уверенность в незнании.
