— Неужели вы полагаете, что идея творения сводится только к человеку? Ведь существуют еще деревья, трава и птицы. Мне нравится представлять, как жаворонок вьется в вышине над землей без человека. Человек — ошибка, он должен уйти. Останется трава, и зайцы, и змеи, и невидимые владыки — ангелы, которые станут чувствовать себя намного свободнее без грязного присутствия человеческого рода, — и веселые демоны. Замечательно!
Урсуле нравилось то, что говорил Беркин, очень нравилось, но как фантазия. Конечно же, то была красивая сказка. Она слишком хорошо знала, насколько уверенно обосновался человек в этом мире, уродливые следы его присутствия были повсюду. Она понимала, что человечество так легко и бесследно не исчезнет. Ему предстоит пройти еще долгий путь, долгий и страшный. Ее тонкая, женственная, чуткая душа хорошо это чувствовала.
— Если б человечество сгинуло, мироздание продолжало бы развиваться, мир обрел бы второе рождение — без человека. Человек — одна из ошибок творения, вроде ихтиозавра. И если б его не стало, только подумайте, какие удивительные существа могли бы занять освободившееся место!
— Но человечество никогда не исчезнет, — сказала Урсула, не веря в возможность гибели этого ужасного и живучего рода. — С его уходом мир рухнет.
— Вот уж нет, — возразил Беркин. — Я верю в существование наших предшественников — гордых ангелов и демонов. Они уничтожат нас: ведь мы не обладаем их гордым достоинством. Ихтиозавры тоже были его лишены — пресмыкались и совершали ошибки, как мы. Но взгляните на цветы бузины или колокольчика, даже на бабочек, и вам станет ясно, что чистое творение возможно. Человечеству же никогда не преодолеть стадию гусеницы — крыльев оно не достойно и сгниет в коконах. Оно противоречит самой идее творчества, как мартышки и павианы.
Во время монолога Беркина Урсула внимательно следила за ним. В нем были раздражение, ярость и одновременно радостное изумление перед жизнью и конечное приятие. Не ярость смущала ее, а именно эта терпимость. Она понимала: несмотря ни на что, он всегда будет пытаться спасти этот мир. Это знание, хотя оно до какой-то степени успокаивало ее сердце, вносило чувство удовлетворения и уверенности, в то же время заставляло ее испытывать к нему острое презрение и даже ненависть. Она хотела, чтобы он принадлежал ей одной, не был бы спасителем мира. Ей было трудно примириться с его разбросанностью и всеядностью. Ведь точно так же он держался бы, говорил, полностью отдавал себя любому оказавшемуся рядом человеку, любому, кто попросил бы его об участии. Такая позиция вызывала презрение как изощренная форма проституции.
— Пусть вы не верите в любовь к человечеству, — сказала она, — но в любовь между отдельными людьми вы верите?
— Я вообще не верю в любовь — скажем, не верю больше, чем в ненависть или в отчаяние. Любовь — всего лишь одно из чувств, и совсем не плохо это чувство испытать. Но я не понимаю, зачем абсолютизировать любовь. Она всего лишь одно из проявлений человеческих взаимоотношений, не более того. И непонятно, чем она лучше печали или радости. Любовь не непременное состояние — вы либо пребываете в нем, либо не пребываете — соответственно обстоятельствам.
— Но если вы не верите в любовь, почему вас вообще интересуют люди? Зачем беспокоиться о человечестве? — спросила Урсула.
— Зачем? Просто не могу отделаться от этих мыслей.
— Значит, вы любите людей.
Ее слова вызвали у него раздражение.
— Если вы правы, — сказал он, — то в этом моя болезнь.
— И от нее вам вовсе не хочется излечиться, — заключила Урсула с ледяной усмешкой.
Беркин молчал, чувствуя в ее словах желание его оскорбить.
— Но если вы не верите в любовь, то во что же верите? — насмешливо спросила Урсула. — Всего лишь в конец света и травку после него?
Беркин почувствовал себя дураком.
— Я верю в невидимых духовных руководителей, — ответил он.
— И больше ни во что? Ни во что другое, что можно видеть глазами, кроме травы и птичек? Ваш мир довольно унылый.
— Может, и так. — Почувствовав себя оскорбленным, Беркин принял холодный и высокомерный вид: теперь он держался отчужденно.
Урсула испытывала к мужчине неприязнь. И одновременно чувство утраты. Она посмотрела на него. Он сидел на корточках на берегу. В нем ощущалась некоторая педантичность резонера, отдающая воскресной школой. В то же время лепка лица и фигуры была живой и привлекательной, она говорила о большой внутренней свободе, это виделось в изломе бровей, очертаниях подбородка, во всем его облике — живом и непосредственном, несмотря на болезненный вид.
Именно эта двойственность порождала в Урсуле чуть ли не ненависть к нему — она прямо клокотала в молодой женщине. С одной стороны, подкупала его удивительная жизненная энергия — свойство, очень привлекавшее ее в мужчинах, а с другой стороны, отталкивали нелепые претензии на роль спасителя мира, делавшие его похожим на учителя воскресной школы, назойливого резонера.
