— Знай я, что сумею прожить один, — продолжал он, — сразу оставил бы работу. Она мне осточертела. Я не возлагаю никаких надежд на человеческое сообщество, членом которого прикидываюсь, мне плевать на общественные идеалы, в соответствии с которыми я живу, претит мне и разлагающаяся форма общественного порядка, так что моя работа в сфере образования — сущая бессмыслица. Брошу ее, как только проясню ситуацию — может, даже завтра — и буду жить сам по себе.
— А денег вам хватит? — поинтересовалась Урсула.
— Хватит. Мой доход — четыреста фунтов в год, что существенно облегчит принятое решение.
Они помолчали.
— А как же Гермиона? — спросила Урсула.
— Мы расстались, и на этот раз окончательно. Наши отношения зашли в тупик — другого и быть не могло.
— Но вы по-прежнему общаетесь?
— Нельзя же притворяться, что мы не знакомы.
В молчании Урсулы чувствовалось упрямое несогласие с его доводом.
— Разве это не полумера? — задала она наконец вопрос.
— Я так не думаю, — ответил он. — Скажите мне, если я не прав.
Вновь воцарилось молчание, оно длилось несколько минут. Беркин задумался.
— Чтобы получить ту единственную вещь, которая нужна, человек должен отказаться от всего остального, совсем от всего, — произнес он.
— Что же это за вещь? — с вызовом спросила Урсула.
— Не знаю… свобода вдвоем, — ответил он.
Ей же хотелось, чтобы он сказал «любовь».
Невдалеке раздался собачий лай. Похоже, он вывел Беркина из душевного равновесия, но Урсула этого не заметила. Она только подумала, что у Беркина какой-то беспокойный вид.
— Кстати, — сказал он, понизив голос, — думаю, сюда идут Гермиона и Джеральд Крич. Гермиона хотела взглянуть на комнаты еще до меблировки.
— Ясно, — отозвалась Урсула. — Наверное, собирается проследить, чтобы все было сделано как надо.
— Возможно. Вы — против?
— Нет, отчего же… Хотя я ее не выношу. Мне она кажется лживой. А вам? Неужели вам нравится двойная игра? Ведь вы постоянно говорите об обратном. — Немного подумав, она выпалила: — Да, я против того, чтобы она занималась меблировкой ваших комнат. Мне это не нравится. Как и то, что вы держите ее при себе.
Он молчал и хмурился.
— Я не хочу, чтобы она занималась меблировкой комнат, и не держу ее при себе. Однако не считаю нужным быть грубым. В любом случае следует встретить их. Вы пойдете со мной?
— Не уверена, — ответила она холодно.
— Пойдемте. Прошу вас. Посмотрите квартиру. Решайтесь.
Беркин шел по берегу, Урсула неохотно следовала за ним. Ей не хотелось оставаться в стороне от событий.
— Мы уже хорошо знаем друг друга, — сказал ей Беркин. Урсула ничего не ответила.
На мельнице, в большой темной кухне жена работника что-то громко говорила Гермионе и Джеральду, одежда которых (его — из белой ткани, ее — из блестящего голубого фуляра) казалась в полумраке особенно светлой; со стен из дюжины, а то и больше, клеток неслось звонкое пение канареек. Клетки висели в глубине комнаты по обеим сторонам квадратного окошка, откуда проникал солнечный свет — нежный луч, с трудом пробивающийся сквозь листву дерева за окном. Миссис Салмон изо всех сил старалась перекричать птиц, но те от этого заводились еще больше, выводя оглушительные ликующие трели; женщина, в свою очередь, вновь повышала голос, на что птицы с воодушевлением отвечали.
— А вот и Руперт! — прорвался сквозь шум голос Джеральда. У него был тонкий слух, и он очень страдал от этого гвалта.
— Ох уж эти птицы, ничего не слышно! — выкрикнула с негодованием жена работника. — Сейчас их закрою!
И она заметалась между клетками, набрасывая на них тряпки, фартуки, полотенца, салфетки.
— Теперь — молчок, дайте и другим поговорить, — сказала она все еще слишком громко.
Остальные следили за ее действиями. Вскоре все клетки были накрыты, обретя неожиданно почти траурный вид. Из-под тряпок все еще доносилось посвистывание и воркование не желающих сдаваться птиц.
— Скоро угомонятся, — успокоила присутствующих миссис Салмон. — Теперь они заснут.
— Вот как? — вежливо отозвалась Гермиона.
— Они действительно заснут, — подтвердил Джеральд. — Заснут автоматически, ведь создана иллюзия ночи.
— Неужели их так легко обмануть? — воскликнула Урсула.
— О да! — отозвался Джеральд. — Помните, как Фабр[46] в детстве засунул курице под крыло ее голову и она сразу же заснула? Так всегда бывает.
— Может, этот случай и вызвал в нем страсть естествоиспытателя? — предположил Беркин.
— Возможно, — согласился Джеральд.
Урсула приподняла тряпку. В углу клетки сидел нахохлившийся сонный кенар.
— Как смешно! — воскликнула Урсула. — Он и правда решил, что пришла ночь. Какая нелепость! Ну как можно уважать существо, которое так легко обмануть!
— Да-а, — протянула Гермиона и тоже подошла к клетке. Положив руку на плечо Урсулы, она тихо рассмеялась: — Какой у него смешной вид! Как у глупого мужа.
Все еще держа руку на плече Урсулы, она слегка отстранила ее и мягко произнесла нараспев:
— Как ты здесь оказалась? Гудрун мы тоже видели.
— Пошла взглянуть на пруд и встретила там мистера Беркина, — ответила Урсула.
