Возлюбленная моя, я пишу тебе, а вокруг бушует ветер. Это дует муссон. Чтобы поговорить с тобой, у меня есть только мое перо и моя чернильница. Кстати, о чернилах. Вот уже несколько недель я делаю их сам, для чего сушу на солнце чернильные мешочки, которые извлекаю из пойманных мною осьминогов. В конце концов мешочек превращается в маленький и твердый черный камешек, и я растворяю его в чистой воде. Вот уже пять лет я пребываю на побережьях Индийского океана, и мои раковины повсюду сопровождают меня, словно удивительный плавучий кортеж. Мне кажется, я изучил очертания этих берегов лучше, чем здешние рыбы. Я много раз видел лунные затмения и наблюдал за кометами, что недоступно взору ни одного подданного Его Величества на земле Франции. Я отмечаю тысячи подробностей из жизни местных народностей – описываю их костюмы, их обычаи и верования. Порой у меня возникает чувство, что из астронома я превратился в путешественника, чтобы не сказать в искателя приключений. Я не получил никаких новостей от герцога де Лаврильера, хотя неоднократно писал ему. Живу я на луидоры, которыми он меня снабдил, но они быстро тают, поэтому я занялся небольшой торговлей. Здесь произрастают деревья, чья древесина ценится очень высоко, и я сговорился с двумя купцами. Мы вместе ведем некоторые дела. В Академии это вряд ли одобрили бы, но нужно же на что-то жить, хотя потребности мои скромны. Питаюсь я в основном рыбой, которую или ловлю сам, или приобретаю у туземцев. Отсюда, из этого поразительного края, Париж с его каретами и всей его цивилизацией представляется мне чем-то вроде миража, так что порой я задаюсь вопросом: а может, он мне просто приснился? Я уже писал тебе об удивительном человеке по имени Альдебер, который много раз принимал меня у себя на Мадагаскаре. Так вот, он говорит, что здесь, на этих землях, омываемых водой, время течет по-другому. И он прав. Ничто не напоминает здесь Францию. Ни крестьян Нормандии, откуда я родом, ни рыбаков, ни ученых мужей из Академии наук. Все они сейчас кажутся мне мерцающими тенями, встреченными в какой-то другой жизни. Только ты по-прежнему светишь мне, словно солнце. Новости, даже скудные, добираются сюда с опозданием, и я до сих пор не знаю, когда смогу отправиться в Пондишери, чтобы 3 июня 1769 года наблюдать за прохождением Венеры перед Солнцем – вторым и последним перед более чем столетним перерывом. До меня доходят смутные слухи о войне между Францией и Англией в нашей индийской фактории. Возможно, я изберу местом наблюдения Манилу. Или уже из Манилы доберусь до Пондишери. Путь туда лежит через Индийский океан в сторону Китайского моря, но у меня нет разрешения от короля находиться на территории испанских владений. Боюсь, далеко не все мои письма достигают берегов Франции.
Еще мне хочется рассказать тебе об одном замечательном явлении, наблюдаемом в этих морях. Вода здесь по ночам светится. В кильватерной струе под кораблем появляется нечто вроде сияющего треугольника, и этот плотный глубокий свет возникает так же неожиданно, как исчезает. Такой же виден на гребне волн, что бьются в борт нашего судна. Я полагаю, что это либо водоросли, либо какие-то мельчайшие живые существа размером с булавочную головку, и при малейшем волнении в воде они начинают фосфоресцировать. Но, сколько я ни изучал воду через лупу, так ничего и не обнаружил. Как мне хотелось бы, чтобы ты была со мной рядом, чтобы я мог обнять тебя за талию, прикоснуться к твоим волосам, почувствовать у себя на плече твою голову. Мы бы вместе наслаждались видом мерцающего моря, нас обдувал бы горячий соленый ветер, а в темном небе над нами сверкали бы звезды. Я хотел бы набрать в склянку этой волшебной воды и привезти ее тебе в землю Франции. Ночью мы взболтали бы склянку в нашей спальне, и она светила бы нам, словно жидкая свеча, озаряя наш брачный союз.
Я так устал, любовь моя, моя Гортензия. Перо отказывается скользить по бумаге. Сейчас я поцелую твои сомкнутые веки и на миг прижмусь головой к твоей груди, чтобы услышать стук твоего сердца.
Гийом»