— Ложь. — Джеймс наклонился, прижавшись головой к голове Эйлин так, что его губы выдыхали слова прямо ей на ухо низким шёпотом. — Очень сладкая и навязчивая, но все-таки ложь. Видишь ли, Орден — чрезвычайно сложная система с агентами на всех уровнях власти, за которыми я обеспечиваю непрерывное наблюдение для тех, кого пытались создать из тебя.
— М-медиумы?
— Именно. Увы, живут они не слишком долго. — Он отстранился и пожал плечами. — Физически. А перенос сознания отнимает у них слишком много сил, чтобы они могли сразу приступать к своей работе. Но я немного отошёл от темы. Орден невозможно найти и его нельзя покинуть, не получив на это разрешение сверху. То же касается и любого входа и выхода из Капеллы. Ты ведь понимаешь, к чему я клоню?
Не понять это можно было только живя полностью без мозга, но даже с врождённой самокритикой Эйлин никогда бы не подумала, что это мог быть ее случай. В принципе сама концепция мышления и обработки информации противоречила подобной вероятности, а сейчас ей и вовсе казалось, что ее мозг превратился в маленький портативный компьютер: воспоминания быстро сменяли друг друга, тасуясь, как карты в руке умелого игрока, и были слишком яркими и образными, приходя в самые неподходящие моменты. Вот сейчас Эйлин не видела лица Джеймса перед собой, но мозг услужливо подкинул ей его образ: каштановые волосы, карие глаза и нахальная ухмылка, искажающее лицо. Он стоял перед ней в ядовито-розовой квартире, осматривался и небрежно хрустел рассыпанными по полу осколками стекла.
Но они стояли сейчас посреди переулка, и все, что Эйлин видела, было лишь ее воображением.
— Ты знал, что Феликс пытается сбежать. И специально позволил ему это сделать.
— Да, — Джеймс кивнул, но Эйлин не знала, был ли это кивок воспоминания, или она наконец смогла сфокусировать на нем все свое внимание и светлячки вернулись, — ты определённо столь умна, как мне показалось в нашу первую встречу. Надеюсь, ты не в обиде, что все вот так вот произошло. Я люблю красивых женщин, но свой мир я люблю еще больше, чтобы не допускать в него проникновение подозрительных чужеродных объектов. Пусть и с очень красивыми… глазами. Ох, — притворно ужаснулся он, взяв теперь лицо Эйлин в ладони, — какая грубая работа. Ремонтники всегда отличаются слишком буйным нравом. Особенно, когда чем-то расстроены. Или обижены.
— Я видела тебя. В той комнате. Ты стоял за спиной…
— Показалось, — парировал Джеймс, поглаживая подушечками большого и указательного пальцам подбородок Эйлин. — Ни один побег не будет удачным, если на него не будет моего разрешения. И теперь нам осталось только решить, что со всем этим делать. Я знаю, куда он отправился — было весьма низко с его стороны бросать тебя посреди улицы, да еще и в таком виде, — и, возможно, я бы мог просто одолжить твоё очаровательное тельце, но… Как я уже сказал, мне моя жизнь еще дорога. Боюсь даже представить, что ждёт меня, окажись я один на один с твоими воспоминаниями о розовой квартире с тройной гавайской пиццей с пепперони.
— Да иди ты… — она слишком прытко для слепого человека извернулась от прикосновений Джеймса и попыталась шагнуть в сторону.
Но вместо этого запнулась и повалилась на шершавые булыжники. Ладони засаднило, и Эйлин болезненно ойкнула.
— Не груби мне, Эйлин, — он резко схватил ее за плечи, поднял и, развернув, с силой вжал в стену, тряхнув, так что она болезненно ойкнула, когда голова мотнулась и затылок ударился о тёплую стену. — Я могу запросто уничтожить, просто представив, как твоё тело разлетается на маленькие кусочки или вдавив в эту стену, пока она не обрушится на тебя.
— Не сомневаюсь, — Эйлин вцепилась в запястье Джеймса, ощущая, как кончики пальцев похолодели. — Но, боюсь, это не входит в мои планы.
Все звуки затихли. Даже сердце стало биться медленней, словно кто-то сменил его настройки. Рука занемела. Эйлин пыталась разжать пальцы, но безуспешно: они будто врастали в кожу Джеймса, не позволяя разорвать эту связь. Эйлин дёргала рукой — в ответ донеслось только шипение Джеймса и странный кипящий звук. Как будто кто-то кинул кусок натрия в воду. Теперь уже пальцы горели, раскалывались иголочками, а испуганное лицо Джеймса вспыхивало в сознании Эйлин. И на этот раз она была уверена — это не воспоминание, она видит его, она чувствует его страх и застывший в глазах ужас. Она перевела взгляд на их сцепленный руки, где из-под ее пальцев уже расползались длинные черные струи-черви, обматывающиеся вокруг предплечья Джеймса. Кожа его стала серой, лишённой ярких оттенков, словно он был персонажем немого кино, а все цвета тянулись в кончикам пальцев Эйлин, чтобы всосаться в них и исчезнуть.
