Снова тот же сон. Эйлин лежала на каменном постаменте, увитая виноградными лозами. Люди вокруг казались маленькими тенями на фоне ее собственной фигуры, но теперь она видела их лучше, чем в прошлый раз. Их образы складывались в голове намного быстрее, а темнота, сквозь которую они пробивались, отступал намного охотней. Хотелось сказать спасибо Лане за помощь и поддержку, потому что для образа в умирающем сознании Блейк была необычайно живой и тёплой. Иногда Эйлин казалось, что на фоне подруги она холодный труп, существующий по инерции. Все мысли казались Маккензи заученными, все действия — заведёнными в протокол, а обычно живое воображение сменилось бесконечными чужими образами, всплывающими в ее голове.
Но сейчас все было по-другому. Перед ней стоял Джеймс. Этот маленький — пусть и выше Эйлин, — невыносимый Джеймс, напоминающий о том, что даже после смерти тебя могут предать. Губы изогнулись в сардонической усмешке — Эйлин никогда не умела выбирать партнёров. И только лишний раз в этом убедилась.
— Какая? — она надеялась, что ее голос прозвучал не слишком резко, хотя ее это не заботило.
Джеймс шагнул ближе. Он был все так же красив: каштановые кудри, золотистые глаза и ехидная ухмылка, исказившая его лицо. Эйлин сглотнула — кажется, любовь к кудрявым мужчинам была у неё наследственной. Пусть даже дядя Уилл всегда укладывал волосы, недовольно шипя и бранясь на закручивающиеся от влажности пряди.
— Неприступная, — Джеймс снова сделал шаг, — дикая, — еще один, — холодная. Упивающаяся болью этих людей. — Казалось, это Джеймс упивается ее скривлённым в гримасе лицом, говоря эти слова. — Они ведь даже не видят тебя, но ты все равно здесь, смотришь на них и потешаешься. Как над дурачками, что слепо верят в своего маленького и жестокого бога.
Собрав в кулак всю свою оставшуюся волю, Эйлин процедила:
— Не припомню, чтобы я интересовалась твоим мнением, что и как мне делать. Как не помню и того, что приглашала тебя сюда, предатель.
— О, моя дорогая Эйлин, чтобы предать — нужно принести клятву. Я же, помнится, просто обещал помочь.
Яд стекал из каждого слова Джеймса, он шипел и обжигал Эйлин своими парами, а она могла только смотреть на него, продолжая послушно исполнять роль жертвенного алтаря. И все же Эйлин не могла ничего возразить — Джеймс действительно обещал ей лишь предоставить свою помощь и отвезти домой. Он никогда не клялся ей в верности, и уж тем более было глупо рассчитывать, что плод твоей фантазии будет вести себя как послушное домашнее животное. Пусть это и ощущалось с лёгкими нотками детской обиды.
— Что, маски сорваны, Джеймс? — Эйлин постаралась хмыкнуть как можно надменней, но вместо этого поперхнулась попавшей не в то горло слюной. Маккензи громко прокашлялась, но никто из людей вокруг ее не услышал, и хрипло продолжила: — Хотя это ведь не твоё настоящее имя, я права? Жаль только мне плевать, как там тебя звать на самом деле. Ты всего лишь маленький наглый лгун.
— Следи за языком… — не скрывая угрозу в голосу протянул Джеймс.
— А то что? — Эйлин приподнялась, оборвав его на полуслове. Ее щеки горели, и она не была уверена, почему. — И его меня лишите?! Давай. Может быть это будет первым правдивым лицом, которое ты мне покажешь.
Джеймс в ответ на это только хмыкнул и начал медленно обходить Эйлин вокруг алтаря, заложив за спину руки.
— Ты слишком спокойна. Для человека, который оказался… — он взмахнул руками, — здесь. Не бьёшься в истерике, не задаёшь вопросы, хотя наше маленькое поисковое приключение закончилось ничем.
— Я мертва. Не думаю, что мне нужно знать больше о своём положении. Я смирилась с этим. И просто жду, когда все закончится.
Бровь Джеймса удивлённо выгнулась, и он замер.
— Закончится? — присвистнул он. — А мне казалось, все лишь началось. Они ищут тебя. Ищут, чтобы предать суду и казнить. Это в лучшем случае. И мой тебе совет — оставайся там, где ты сейчас находишься. Не высовывай носа и позволь мне делать мою работу.
— А если я этого не сделаю?
Эйлин подалась вперёд, игнорируя пульсирующие вокруг неё огни факелов. Джеймс раздумывал недолго: на мгновение поднял взгляд к потолку, поджал губы, а затем кивнул собственным мыслям и уверенно вынес свой вердикт:
— Тебя убью я.
Эйлин хотелось рассмеяться. Ей хотелось забиться в истерике, потому что все, что она сейчас ощущала — пустота. Пустота, какая возможна только, когда ты уже обречён. Эмоции внутри неё путались, подменяли друг друга, а чувство страха за секунду сменялось эйфорией. Эйлин казалось, что она просто разучилась чувствовать, и это пугало — слишком незнакомые ощущения, вслед за которыми приходило лишь разочарование в себе.
— Я мертва, — снова, как попугай, повторила заученную фразу Эйлин, не в силах сделать хоть что-нибудь, чтобы избавиться. — Что еще ты можешь сделать со мной? Терзать до конца моих и без того не оставшихся дней? Или Ад все-таки существует и ты мой личный палач? Где это небытие и забвение, которое мне обещали?
— Забвение? Кто тебе рассказал о нем?
