Выходя из студии, куда я отнес свои работы, я заметил знакомую фигуру на противоположной стороне. Узнать его было легко, ведь он ярким пятном выделялся в этой посредственности. Среди серых невыразительных лиц и потускневших взглядов он был как маяк, глядел своими черными хищными глазами, волосы стали короче, стрижка уложена профессионально, сомнений не было. Солнце играло с ним, откидывая причудливые блики на волосах, они отливали насыщенным кофейным оттенком, не как у некоторых чернота отливала синевой, у него нет, он был весь как кофейный мальчик, и глаза, и оттенок волос, и даже, казалось, кожа. Его загар был ровный, неяркий и абсолютно естественный. Улыбка, с которой он общался с женщиной, так не похожей на него, была великолепной.
Я замер, забыв как дышать, замер, понимая, что даже сердце притихло от шока, замер, сжав в руке истлевающую сигарету. Неужели это Рома? Тот самый Рома, которого я, как обезумевший, рисовал эти долгие невыносимые месяцы? Стоит живой, здоровый и обаятельный, улыбается и с удовольствием попивает кофе из пластикового стаканчика. Благо, на улице жара, и вдоль магазинчиков выставили многие столики со стульями. Я присел в тени полосатого навеса и неверующе наблюдал. Естественно, он не заметил меня, он даже ни разу не глянул в сторону, в которой я сидел. Хотя я был уверен, что он меня все равно не узнал бы. Во мне нет ничего примечательного, нет того, что бы выделяло в толпе.
Фильтр обжег пальцы, я откинул окурок в пепельницу, жалобно облизав место ожога. Поднимаю глаза, а его уже нет… Я резко встал, побежал на другую сторону, жадно шаря глазами по улице, искал его, но не находил. Обидно, безумно обидно, что я не увидел, куда он пошел, так мерзко за свою трусость, я ведь мог подойти. И плевать, что он, возможно, не вспомнил бы, я бы просто попросил зажигалку, как он когда-то у меня, взглянул бы в эти глаза, что преследовали даже во снах… Но теперь осталось довольствоваться лишь воспоминанием его образа.
Как пришел домой не помню, я очнулся лишь тогда, когда с плачем забежал брат и потащил в комнату матери. Я как зомби шел за ним, ничего не понимая, но осознавая, что произошло что-то воистину ужасное, ведь брат не плакал со смерти отца. Войдя в комнату, я увидел, что мать лежит на полу без сознания, неестественно бледная, а от кромки золотистых волос течет тонкая струйка крови. Разве можно быть еще более невезучей? Она встала на стул, чтобы что-то достать с верхней полки шкафа, но не удержала равновесие и упала, ударившись об острый железный угол ящика с инструментами. Что он вообще делал в зале??? Что он делал возле шкафа? Как она могла вот так покалечить себя?
Я не паниковал, не плакал и не истерил, как брат, я дрожащей рукой вызвал скорую, которая приехала на удивление быстро. Одел брата, рявкнул на него так, что он вмиг перестал всхлипывать, я понимал, что жесток с ним, но в данной ситуации нельзя было иначе, ведь он должен привыкать к тяжелым ситуациям и уметь держать себя в руках, хоть и знаю, что он всего ребенок, который страшно боится потерять второго родителя.
Противный запах старого автомобиля, жирная тетка, которая едва могла передвигаться нормально, водитель вообще, казалось, полз, а не ехал. Нервировало все, абсолютно. Лишь худенькая рука брата в моей держала меня в узде, держала, чтобы я не сорвался.
Мать не приходила в сознание, но пульс был ровный, а давление не падало, это было хорошим знаком, по крайней мере, так пробубнила эта ужасная баба.
Запах спирта и медикаментов, белые халаты, разваливающиеся каталки, равнодушные лица персонала. Напрягало. Я хотел курить, есть и успокоить бледного Ваню. Он не ревел, не спрашивал, не дергал, он вообще меня не трогал, он просто молчал и тихо дрожал всем телом. Это страшнее… Я не хочу сломать его. Не хочу загнать его вглубь себя, как когда-то сделал это с собой. Теперь мне сложно вылезти из панциря, показать себя настоящего.
— Вань, ты как? — сев на стул у стены напротив кабинета, где была мать, я усадил его к себе на колени и, взяв его лицо в руки, спросил. Он молчал, обреченно хлопая длинными редкими ресницами, смотрел мне в глаза, а там были океаны боли и страха. Он поглощал его, безнадежность происходящего крушила его по-детски наивные стены.
— Вань, ответь мне, пожалуйста, — с большим напором прошу.
— Мне страшно, Жень, — прошептал он и, уткнувшись в мое плечо, дал себе волю. Я чувствовал своей разгоряченной кожей, какие ледяные его руки от страха, ощущал капли его слез, что стекали по моему плечу. И я не знал, как помочь ему, не понимал, что должен сделать… я мог лишь ждать.
Через час примерно нас пустили в палату, куда ее перевезли, заверили, что страшного ничего нет, она просто неудачно рассекла кость, но это поправимо. Они осторожно убрали маленький осколок, который откололся, а дальше нужно лишь время, чтобы трещина срослась. Естественно, ее оставили в больнице и выпроводили нас, сказав, что слезами горю, которого по их словам нет, не поможешь.
