— Нет, а у вас, эм… тебя есть предложение? — слегка наглею, но пока по шапке не дали, можно, если уж что-то делать, то с максимальной выгодой для себя.
— Нет, но если ты сам не способен, я что-нибудь подберу.
Его тон, как и ответ, не понравились мне. Я внутренне встрепенулся и хотел было возмутиться, мол, что он себе позволяет, но снова сдавил себя стальными тисками терпения. Не время для проявления бунтарского духа. Всего-то нужно подчиняться какое-то время, после я все переиграю на собственный лад.
— Раз уж мы закончили, то завтра в это же время жду на студии, вот адрес. — Я взял из его рук визитку, встал было уходить… — И да, с сегодняшнего дня ты отчитываешься передо мной даже в отношении того, сколько ты скурил сигарет и какую пищу ел, понятно?
— И каким образом такой контроль связан с работой? Вы вроде мне не нянька, не мать и не жена, — не выдержал я и львиной долей язвительности ответил ему в дверях.
— М-м-м, дерзкий, то что надо. Коль уж ты согласился стать моим, причем не только в музыкальном плане, то будь добр, выполняй то, что просят, — его глаза предупреждающе сверкнули, а весь внешний вид лучился самодовольством. Ублюдок…
Злорадно хлопнув дверью, я быстро вышел из здания, в нем я чувствовал себя как в клетке. Я смирюсь, переборю себя ради будущего. Ведь быть моделью — не моя цель, не моя сущность или мечта. Я всегда хотел заниматься музыкой на профессиональном уровне, зарабатывать деньги собственным хобби. А для этого нужно какое-то время мириться с таким дерьмом, как Сергей Коновалов.
====== Глава 7. ======
POV Женя
В тот вечер я не смог уснуть. Я рисовал его всю ночь… Тщетно пытался передать пронзительность черных глаз на бумаге, но не выходило. Точнее, я почти достиг сходства, но… мне было этого результата недостаточно. Ведь если я что-то делаю, то оно должно быть идеально. В итоге под утро я вырубился за столом, так и держа карандаш в руке.
Пробуждение было не из приятных, хотя, когда меня будит Марк, пробуждение по определению приятным быть не может. Послав друга далеко, надолго и, главное, чтобы не возвращался, я пошел в душ. Всего пара часов сна сказывались на состоянии, но меня зацепило больше то, что Рома не позвонил, не написал, пропал. Хотя всего-то ночь прошла…
Но я ошибся, заверив себя, что мы продолжим общение. На протяжении месяца… от него не было ни слуху ни духу, а я… я скучал. Глупо? Скучать по малознакомому человеку, по тому, кого видел лишь однажды. Но его образ стоял перед глазами так явно, словно мы виделись пару часов назад, фотографическая память, мать ее. Если что-то влезло ко мне в голову, то его, блять, и метлой поганой не изгонишь. Я уже было решился позвонить сам, однако моей смелости хватило только набрать и сразу сбросить, не дождавшись гудков. Слабак…
По истечении двух месяцев мою комнату украшало четыре его полностью законченных портрета разных размеров, и один рисунок в полный рост. Рисовал я его тушью и карандашом, только одна работа была цветной, кропотливой… красками. Над ней я трудился около двух недель, почти не спал… Прибегал с учебы и бросался в комнату, отрезая себя от мира сего. Как же приятно было выводить его линии на полотне, смотреть на безжизненную бумагу, где появлялось лицо человека, так перевернувшего мой внутренний мир одним лишь взглядом… Черные соколиные глаза хищно блестели, вздернутые брови и густые ресницы. Четкие скулы, красивая линия челюсти и подбородок… маленькие ямочки, когда он улыбался, аккуратный нос и беспорядок на голове. На картине он смотрел, словно прямо в глаза, прямо в душу, оголяя ту жестко, беспринципно, не спрашивая разрешения, он просто забирал ее, потому что так хотел.
Спустя еще месяц обида потухла, на смену ей пришло полнейшее разочарование и апатия, но рисовать я не перестал. Смотреть на его портреты становилось порой невыносимо, и руки чесались выбросить их, раскромсать, сжечь! Чтобы и напоминания о нем не было. Словно я и не был знаком с Ромой, это приснилось мне… бред моего измученного мозга. Я запрещал себе смотреть в эти шоколадные глаза, что были широко открыты и так соблазнительны. Боролся с собой, чтобы не начать запечатлевать его на бумаге снова. И уж поверьте, это невыносимо сложно. Рисовать что-либо другое я просто не мог. Ведь начиная элементарную работу, самый обычный пейзаж, я в конце концов выводил линии его губ в изгибах облаков, его взгляд переносился во взгляды птиц и животных. Это как наваждение, сумасшествие. Это не объяснить словами, хуже помешательства, это глупые мечты хоть когда-нибудь увидеть его снова, хотя бы краем глаза.
И я увидел, совершенно случайно.
