— За танкистов. Мы, танкисты, особый народ. И ты тоже, гляжу, наш человек, раз песни такие сочиняешь. Это ж надо так ладно «Коногона» переделать! Слыхал я раньше, как машинисты на свой лад её пели, но про нас и подумать не мог. А ты, прямо на ходу! Я, знаешь, опять, как в бою побывал, аж мурашки по коже. А ты то, ты!? Ты откуда это знать можешь!? Бронепоезд бронепоездом, но танки — совсем другое дело! А чувство такое, будто мы в одной машине были! — прорвало капитана.
— Раз так, то за танкистов нельзя не выпить, — согласился я ради «наведения мостов», заодно и соскакивая со скользкой темы. Военпред же был так возбуждён, что ничего не заметил.
— Давай ещё раз?
— Куда ты так летишь? Сейчас через пять минут под стол свалимся, тем более, что у тебя из закуски — одни яблоки, — возразил я.
— Споём ещё раз! Слова хочу запомнить!
— Так я тебе запишу.
— Это само собой. Но отказ не принимается, — Бойко вновь взял гармонь и начал играть. Мне не оставалось ничего, как поддержать его.
— Ты знаешь, а я ведь с Юзовки, песню эту с самого детства знаю. На шахте её часто пели, а потом, когда по комсомольскому набору в училище ушёл, сам изредка наигрывал, дом вспоминая. Такие вот дела.
— Ну, а потом?
— А потом ускоренный выпуск и Кавказ! Там не до песен было.
Я думал, что Бойко сейчас остановится и снова замкнётся, но его потянуло на откровения и рассказал он мне такое, что в газетах обычно не пишут. Мне оставалось только подправлять беседу в нужное русло, задавая наводящие вопросы и изредка поднимать стакан, то чокаясь, то так, в зависимости от того, за кого был тост.
Оказывается, обгорелому одноногому капитану, пившему со мной водку, было всего двадцать два года. Младший сын в шахтёрской семье, которого старшие братья, решив поберечь, отправили учиться на механика, отработал на шахте всего несколько месяцев, после чего, ушёл в танковое училище. По идее, светило ему знакомство с новейшими БТ-2, но узнав, что он обслуживал насосы с приводом от дизеля, начальство направило его в Ленинград. Через год он уже командиром взвода танков Т-26 в составе отдельного батальона поднимался к Кавказским перевалам.
Ох, как матерился танкист, вспоминая то «восхождение»! Первыми пустили бронеавтомобильные части, которые продвигались крайне медленно из-за очень плохого обзора с места водителя в бок. По серпантинам им приходилось двигаться буквально на ощупь. Положение усугублялось тем, что каменистый грунт грыз резину и разутые броневики закупорили узкие дороги. Сбрасывать их под обрыв никто не решался, слишком большая ценность.
Следом пришёл черёд быстроходных БТ, которые на деле оказались чуть ли не хуже всех. Поначалу их погнали, пользуясь твёрдым грунтом, на колёсах. Тут то и выяснилось, что небольшой бугорок для медленно двигающегося танка может стать непреодолимым препятствием. Задние ведущие колёса просто вывешивались и машина останавливалась. То же самое касалось и передних управляемых, далеко не всегда сохранявших контакт с дорогой. Да и так, на ровном месте, БТ на колёсах было непросто развернуть. После нескольких сорвавшихся в пропасть машин был дан приказ натянуть гусеницы. Потеряв ещё кучу времени, грохоча катками с ободранными бандажами, колонны вновь пошли вперёд и вверх. Беда пришла откуда не ждали. Пыль и каменная крошка стремительно стирали открытые шарниры гусениц, траки раскалывались наезжая на камни. В результате ни один БТ так и не смог подняться к перевалам, все остались стоять «разутыми» на узких обочинах.
Его батальону с матчастью повезло немного больше. Гусеницы Т-26 были мелкозвенчатыми и просто-напросто имели больше траков в ленте, что дало возможность, разувая часть машин и отбирая у них ещё хоть как-то годные обрывки гусениц, поддерживать подвижность остальных. В результате наверх поднялись три танка из тридцати, бывших в батальоне. Танк комбата, командира первой роты и танк Бойко, командира её первого взвода. На фоне этих неприятностей падение мощности двигателей на высоте воспринималось как сущие мелочи.
