– Мент родился! – Галл шумно отодвинул стул, брякнулся на него и потянулся к стоявшей рядом бутылке, уже почти опустошенной. В углу тут же снова зашушукались. – Говорить ничего не нужно. Ответом станут ваши действия. Я откровенно рассказал, что мы от вас хотим и что готовы за это дать, а о наших мотивах мы рассказывать не обязаны. Впрочем, вам я расскажу и о них. Почему? – Депардье вылил остатки вина в свой бокал, с сожалением крутанул бутылку в руке и поставил под стол. – Потому что у нас с вами много общего. Больше, чем у большинства наших гостей, скажем так, и уж гораздо больше, чем у того типа, который был тут два года назад. Вот ему Джим ничего лишнего не рассказывал, только то, что нам от него надо… да тот бы и не понял. И желание у него было такое… очень предсказуемое, не чета вашему. Зато шуму среди местных он наделал. Нет, никаких утечек не было, тут все прекрасно понимают, что, если наш клуб сменит резиденцию, тут же прекратятся и более чем щедрые пожертвования… на благоустройство города. Но между собой они болтают, bien sur[20]. А тогда даже в здешнем salon de coiffure[21] появилась новая стрижка. Косме привез из долины целый мешок гидроперита, не знаю уж, что он там наплел, но, кажется, тогда постриглись все местные. Представляете: выходишь утром на площадь, а там сразу двадцать… – Депардье вздрогнул и одним махом вылил вино из бокала себе в рот. – Но вы – совсем другое дело. Во-первых, вы, футболисты, по сути те же актеры. Как и мы, вы играете в двухактных пьесах с перерывом на буфет, разве что финалы у вас обычно более предсказуемые. Кроме того, знаете, какое неофициальное название у нашего небольшого общества? Club of ten balls![22] Правда, я лично уверен в шести, максимум в семи, – галл громко заржал своей непонятной шутке, и его неожиданно поддержали: из угла донеслись мяуканье и лисий лай, а Председатель отчетливо хрюкнул. Даже Керри изобразил на своем лице подобие улыбки. – Поэтому я прямо отвечу на ваш незаданный вопрос. Да, мы ненавидим Россию. А еще мы ненавидим Соединенные Штаты Америки. Еще как! Ненавидим одрябшую Галлию и ожиревшую Тевтонию. Ненавидим чертовых Англию с Японией и обе Кореи в равной степени. Ненавидим Монако с Ватиканом, этих нанофарисеев. Даже эту загаженную чайками платформу в Северном море, comment s’appelle-t-il[23], Силенд – даже ее мы ненавидим точно так же. Потому суть любого государства в конечном счете – это насилие. Toujours![24] А его raison d’être[25] – забирать жизни своих граждан. Или хотя бы портить, если забрать пока нет повода. Все остальное – дороги, полиция, социальная медицина, образование – просто побочный эффект, выхлоп, пффф! – Галл шумно выдохнул и потянулся было за бокалом, но, увидев, что тот пуст, всплеснул руками и продолжил, яростно жестикулируя: – Зовите нас анархистами. Мы верим, что государство порочно по самой своей природе… Но при этом мы прекрасно понимаем, что без государства, без этой чудовищной машины тотального подавления, человечеству в его нынешней форме не выжить. Отмените сегодня все страны, сотрите все границы – и завтра вы получите реки крови. А послезавтра – новые границы и новые государства, стоящие на мокрой от крови земле, молодые и поэтому куда более жестокие.
Еремеев заметил шевеление в правом углу: оказывается, Председатель успел подняться со своего монументального кресла и стоял теперь за барной доской. Вынув яйца из деревянной плошки и положив рядом, он брал их по одному и вскрывал с помощью (тут тренера, никогда не отличавшегося излишней чувствительностью, передернуло) длинного заскорузлого ногтя на большом пальце левой руки. Ловко перелив несколько раз желток из одной половинки яйца в другую, он сбрасывал его в плошку, а скорлупки с остатками белка швырял себе под ноги. Покончив с яйцами, старик накрошил в посудину каких-то трав, насыпал сахара и принялся растирать содержимое большой деревянной ложкой. Засаленная бахрома пончо, свисающая у него с руки, обильно окрасилась желтым.
