Последствия начинают ощущаться далеко не сразу, но все же года через полтора население начинает замечать, что читать больше нечего. Вначале замечает, что витрины газетных киосков опустели. Затем о стачке сообщают в новостях по телевизору. По телевизору новости пока еще показывают, в основном в режиме ля-ля-тополя, иногда в режиме эдлиб[35]. В народе зреет недовольство. От мэрии требуют решительных мер. Мэрия формирует комиссию и отправляет ее в отель, вести переговоры с писателями. В комиссии – пожарный, врач, водитель мусоровоза и полицейский. Писатели отказываются вступать в переговоры. Что они отвечают городу, умоляющему коленопреклоненно? «Звоните нашим литагентам». Литагенты отвечают, что не вступят в переговоры, пока не придумают, как продать права на экранизацию. Забастовка продолжается. Сотрудников Красного Креста пропускают за баррикады, чтобы они доставляли капучино и отчеты об авторских отчислениях. Ситуация обостряется день ото дня. По всей стране взрослые, солидные люди собираются на пустырях и играют в ножички. Старые номера журнала «Пипл» продаются на аукционах, в «Парк-Бернет-галлериз» они уходят за астрономические суммы. Библиотекари начинают брать взятки, разъезжают у всех на виду на кадиллаках цвета лаванды, с виниловыми крышами, имитирующими лоскутные одеяла, и задними стеклами в форме страниц. Группа владельцев нескольких старых номеров «Нью-Йоркера» образует синдикат. Они открывают закрытый ночной клуб-библиобар, но его забрасывает бутылками с зажигательной смесью радикальная организация, чье кредо – «Дональд Бартельми принадлежит народу».
Наконец, в город вводят Национальную гвардию. Сотни вооруженных до зубов гвардейцев движутся к «Алгонкину». Но колючий град саркастических замечаний обращает их в бегство.
Хотя писатели договорились обходиться без лидеров, один писатель приобретает определенный авторитет. Влияние он завоевал тем, что носит с собой «Радугу гравитации» в твердом переплете и, по упорным слухам, прочел ее от корки до корки. На самом деле это агент под прикрытием, сотрудник комиссии по трудовым спорам. Мэрия внедрила его в ряды писателей, чтобы сорвать забастовку. Этот вероломный субъект потихоньку внушает каждому писателю тет-а-тет, что в это самое время остальные писатели втайне что-то пишут и, когда забастовка закончится, у них будут готовые к изданию рукописи. Агент сделал свое дело на славу. Писатели покидают «Алгонкин» и расходятся по домам, чтобы снова валяться в постели и бездействовать. А в конце концов, все же смекнув, кто и как их околпачил, ужасаются своей недогадливости и оказываются на грани самоубийства. Пусть это станет для вас всех уроком: никогда не судите об обложке по ее книге.
Демократия – интересная, даже похвальная концепция, и, спору нет, если сравнить ее с коммунизмом (он чрезмерно монотонный) или с фашизмом (он чрезмерно бурный), оказывается самой удобоваримой формой правления. Впрочем, это еще не значит, что она лишена недостатков, а главный недостаток – огорчительная склонность поощрять убеждение, что все люди созданы равными. И хотя чуть ли не всякий, бросив беглый взгляд вокруг, может удостовериться, что это вряд ли правда, очень многие продолжают твердо верить в равенство.
Главная беда в том, что приверженцы этого убеждения считают неотъемлемое право на свободу слова неотделимым от своей личности. Это было бы еще ничего, если бы не их склонность крайне широко понимать слово «свобода» и крайне узко – слово «слово».
Ситуация изменилась бы к лучшему, если бы эти фанаты равенства припомнили: одна из отличительных черт демократии – разграничение на публичную сферу и частную сферу. Неважно, к чему стремились отцы-основатели нашей страны, осуществив это похвальное разграничение, но главная цель – бесспорно, в том, чтобы избавить красноречивых людей от необходимости поневоле слышать косноязычные разговоры всех остальных.
Билль о правах в его нынешней форме оставляет слишком большой простор для домысливания его положений. Поэтому я уверена: кто-то из здравомыслящих ответственных граждан должен взять инициативу на себя и детально разъяснить истинный смысл понятия «свобода слова». У меня с гражданской позицией все в порядке, не хуже, чем у других, и я охотно взвалю на себя эту ношу. Только, умоляю, не подозревайте меня в нелепых и опасных диктаторских замашках. Заверяю: мое стремление обуздать неподобающую свободу слова затронет лишь такие публичные пространства, как рестораны, аэропорты, улицы, холлы отелей, парки и универмаги. Вербальное общение совершеннолетних по обоюдному согласию и за закрытыми дверями интересует меня так же мало, как, вероятно, и их самих. Все, чего я хочу, – оградить впечатлительное юношество и ворчливое старичье от пагубы неподобающего словоупотребления. С этой целью я подготовила список слов, которые в публичной сфере надлежит употреблять только в указанном значении.
1. «Арт». Употреблять публично допустимо только в двух случаях: