Лежа на нижней полке, вдыхая душистый запах запареных веников, деревянных лавок и сам тот дух деревенской бани, присущий всем баням, я все-таки натянул шапку на голову и попытался расслабиться. Но мысли о Тори, о проведенной здесь неделе, где он был домашним, заботливым, предупредительным и внимательным, совершенно непохожим на собранного делового бизнесмена, презрительно относящимся ко мне, как вначале знакомства, навязчиво лезли в голову, выжимая горючие слезы из глаз. Эта дурацкая любовь, опутавшая все тело, отравившая все поры, связавшая меня по рукам и ногам, мучила меня невыразимо. Контраст заботливого отношения Тори к Бубочке во мне и его слова о том, что люди не меняются, разрывал душу в кровавые ошметки. Я позволил себе мечтать о том, чего у меня никогда не будет. О любви этого альфы. А сам вляпался в эту трясину с головой. Создавалось ощущение, что я тону, тону, нащупывая дно кончиками пальцев, вытянувшись в струнку, в этой затягивающей тине по самый подбородок, не в силах вдохнуть полной грудью, боясь пошевельнуться, иначе еще чуть-чуть и утянет на дно, захлестнет с головой эта страшная, щемящая, горькая любовь.
Скрипнула дверь, пахнуло озоном, дождем, по низу потянуло холодным воздухом.
— Так ты любишь быть сверху? Почему сразу не сказал? — игриво произнес Тори, входя в парилку в одном полотенце на бедрах, и закрывая дверь. — Конечно, так, как ты мечтаешь, не будет, но сверху ты можешь попры… — он осекся, всмотревшись в мои глаза. Видимо, в них было что-то такое, что заставило его посерьезнеть и шагнуть ко мне, поднимая и прижимая к себе. Молча. Обнимая нежно и чувственно, зарываясь в волосы, вдыхая мой запах.
Он усадил меня на колени, сев на пол, потому что там было прохладнее всего, тыльной стороной ладони вытер лицо и без улыбки спросил:
— Какие страхи тебя терзают? Что ты надумал, Милош? Чего боишься? Все будет хорошо, поверь мне. Мы справимся. Ну, расскажи мне, и тебе станет легче. — Он поправил шапку на моих волосах и ободряюще улыбнулся.
— Шиви…
— Шиви в прошлом. И давно. То, что я не увольнял его, не говорит о том, что я собирался с ним продолжать отношения. Хотел помочь ему с трудоустройством, выгнать взашей было бы непорядочно по отношению к нему. Но тут я поступил непорядочно по отношению к тебе. Дурак, прости. — Тори наклонил голову и поцеловал меня в метку.
— Бубочка…
— С Бубочкой все будет хорошо. Ты здоровый, сильный, умный, я рядом. — Тори нежно улыбнулся. — Знаешь, я не думал, что так полюблю малыша, когда составлял контракт. Но теперь все изменилось.
Тори погладил меня по лицу кончиками пальцев.
— Давай я тебя помою. Не надо тебе долго быть в парилке.
Он натирал меня пахучим мылом рукавичкой-мочалкой, пока я лежал на лавке, без какого-либо сексуального подтекста, обдавал водой из ведра, снова намывал, нежно проводя мочалкой или мыльной рукой, намылил голову, делая массаж, в несколько заходов ополоснул волосы, обернул в простынь и донес до дома на руках, укладывая в постель.
— Спи, Милош. Все страхи твои я смыл. Теперь все будет хорошо.
Мне тоже хотелось помыть Тори, водить по телу мыльной рукой, гладя скользкую кожу пальцами, но я был безвольной тряпочкой и все, что мог, блаженно закрыть глаза и провалиться в сладкий сон.
====== 28. ======
Меня разбудил гром. Непогода разыгралась, и ливень за окном стоял сплошной серой стеной. Молния сверкнула вдалеке.
— Раз, два, три, четыре, пять… — шепотом посчитал я.
Ба-ба-бах! — раскатисто бухнул гром. Отлично, значит до эпицентра пять километров. Меня бабушка в детстве научила. Оказаться в центре грозы было страшно. Однажды она меня застала в чистом поле, я пряталась под кучей сена и ничего страшнее в моей жизни не случалось. Бабушка потом водила меня к соседке, выкатывать яйцом. Дикий, первобытный ужас охватывал меня каждый раз во время грозы. Я впадала в ступор и все мысли улетучивались. Замирала испуганным сусликом, сжималась в комок до судорог и дышала через раз. Вот и сейчас крупная дрожь стала бить меня. Уперся ногой в простынь, напрягая мышцы, и судорогой свело ногу. Я тихо вскрикнул, и Тори тут же поднял голову с подушки.
— Что случилось, Милош? Где болит? — испуганно спросил он, глядя на мое перекошенное лицо и запрокинутую голову.
— Судорога. Нога, — простонал я, тяжело дыша и стараясь уложить правую ногу так, чтобы спазм прошел.
Муж откинул одеяло и жесткими пальцами прошелся по ноге, разминая сведенные мышцы.
-АЙЙЙ! — громко вскрикнул я, морщась от болезненных ощущений, но боль стала отступать.
«Не вздумай ругнуться!» — проснувшийся Василий выглядывал из норки, чутко водя ушками и щурясь на очередную молнию. — «Ты омега, тебе не пристало. И вообще это очень некрасиво! Ты — аристократ, а аристократы не ругаются!»
«Как же! Пукают бабочками и питаются нектаром цветов!» — простонал я суслу.
«Вот-вот!» — он одобряюще закачал головой. — «Ругайся лучше цветами!»
— Ромаааашки-лютики!!! Как же больно! — выдохнул сквозь зубы я.
Массаж Ториниуса стал немного слабее по нажиму, но не прекратился. Я извивался змейкой на простыни и тихонько постанывал.
