— Только представь, галерея опустела! Все работы раскупили за пару дней, и Оскар требует, чтобы я начала писать в самое ближайшее время! Хочет открыть выставку в ноябре! Вот умный. Как будто мне достаточно одного дня, чтобы начать и завершить картину! К тому же сейчас на моем полотне одна сплошная депрессия: ярость, отчаяние, боль и страх. Такая работа может заинтересовать только невменяемого.
Это Настя? Где она говорит? Она где-то рядом?
— Адель, иди в свою комнату, — просит меня рыжеволосая и, наклонившись ко мне, добавляет: — Возьми флакончик с красным лаком и накрась свои ногти, а я пока помогу ненормальному дяде собрать его вещи.
— Где ты ещё прячешь деньги? А? Может, в подушках?
— Пошел к черту отсюда! Убирайся!
— Давай сюда деньги и я свалю!
— Адель, иди в комнату!
— Ты глухая? — смотрит на меня обозленный мужчина. Его красные глаза вселяют ужас, который не позволяет мне сделать и шага. — Не реви! — орет он. — Не реви, я сказал!
Он надвигается на меня, как смертоносный ураган, обхватывает огромной рукой мою шею и поднимает меня на уровень своих ужасающих глаз. Мои ноги болтаются в воздухе, и я задыхаюсь.
— Сегодня, открыв глаза и увидев за окном всё ту же серую и пасмурную картину, я подумал, что погода зависит от тебя. Как только ты очнешься, засияет и солнце.
Спокойствие. Тепло. Чувство защищенности… Этот низкий голос вдали манит меня, как огромный сундук со сладостями маленького ребенка. Но его неожиданно заглушает громкий стук в дверь. Моя губа болит, и я слизываю с нее кровь.
— Залазь сюда и сиди молча. Только пискни — и я повыдираю тебе все твои ногти!
Не надо. Они у меня красивые. Ксюше понравится, как я их накрасила. Точно! Её зовут Ксюша! Почему она так долго не выходит?
— Шум? Так это не у нас, а этажом выше, — доносится голос её брата. — Там вечно какие-то разборки.
— Это у вас разборки! — говорят ему в ответ. — Если не прекратите шуметь, я вызову полицию! Сколько можно? Здесь старые люди живут, семьи с детьми!
— Девочка наша. Красавица. Милая, добрая…
— Зоя, только без слез. Я уверена, Адель всё слышит и чувствует.
— Да, да. Я помню. Кхм. Так… Кхм! Ну-ка живо просыпайся! Кому говорю? Я тут ей и пирожки с картошкой нажарила, и курник любимый испекла, а она до сих пор дрыхнет!
Но в моей грязной тарелке серая и клейкая масса. Всего ложка, но я проглатываю её незамедлительно, потому что очень хочу есть.
— Ты воняешь на всю квартиру, — говорит мне мужчина с презрением. На его серой футболке большие темные пятна, лицо и шея в царапинах. — Что мне делать с тобой, а? Может, убить? Выбросить из окна? Когда приедет твоя мамаша? Отвечай мне, дрянь паршивая, когда приедет твоя мамаша?!
От слез я ничего не вижу. В мою голову больно прилетает большая розовая книга сказок, которую читала мне Ксюша.
— Читай, — требует мужчина.
— …Я не умею, — произношу, заикаясь.
— Читай, я сказал. Читай. Каждую. Букву. Читай, идиотка. Читай!
