И вдруг все стихло: конногвардейцы, враз бледно блеснув палашами, рысью пошли на каре. Громадные тяжелые лошади их еще не были почему-то перекованы на шипы и оскользались. В статных, рослых воинах не чувствовалось никакого огня. Повстанцы встретили лавину залпом поверх голов…
Залп восставших точно разбудил медливший в нерешительности в казармах гвардейский экипаж.
– Ребята, наших бьют! – не своим голосом закричал Михайла Кюхельбекер, брат Кюхли.
Матросы, расхватав оружие, забыв об артиллерии, которую они должны были с собой захватить, одним порывом, со всеми своими офицерами, понеслись на площадь.
– Ура-а-а!.. – встретили их ободрившиеся повстанцы. – Ура-а-а!..
И вдруг перед фасадом каре, обращенным к Неве, выросли маленькие фигурки: то были кадеты 1-го корпуса и морские.
– Мы присланы депутатами от наших корпусов для того, чтобы испросить позволения прийти на площадь и сражаться в ваших рядах… – отдав честь, проговорил молодым петушиным баском один из них.
Михайло Бестужев почувствовал, что у него горло точно шнуром перехватило. Он заколебался: с одной стороны, жаль мальчишек, а с другой – какой эффект произвело бы участие в восстании ребят!.. Но он победил себя:
– Благодарите ваших товарищей и всех нас за благородное намерение наше… – громко сказал он. – Но поберегите себя для будущих подвигов…
Потные, красные, задыхающиеся от волнения мальчуганы, откозыряв, полезли снегом обратно. В этот момент Николай, знакомясь с обстановкой, проезжал со свитой краем площади. От Медного Всадника в него грянул залп, а из-за забора вечно строющегося Исаакиевского собора полетели поленья и раздался заливистый свист: то народ приветствовал возлюбленного монарха…
Смута и озлобление заметно нарастали.
– А где же наш Якубович? – вдруг ахнул кто-то.
– Он сказал, что у него разболелась голова и что он больше не может… – со смешком отвечал Александр Бестужев. – Мы его просили стать во главе войск, но… головная боль слишком, видимо, сильна…
– Но какова свинья Трубецкой!..
– Да… Диктатор!..
– Да вон он, наш Якубович! – вдруг крикнул кто-то.
Якубович подошел к царю и молодцевато отдал ему честь.
– Ваше величество, разрешите мне обратить мятежников на путь закона, – басом сказал он.
– Как фамилия? – спросил бледный Николай, оглядев его с коня.
– Якубович… Нижегородского драгунского полка.
– Попробуй…
Якубович навязал на саблю белый платок, быстро подошел к каре и сказал Михайле Кюхельбекеру:
– Держитесь крепче!.. Там вас здорово боятся…
В это мгновение конногвардейцы снова вяло поскакали в атаку. Повстанцы встретили их огнем. Из толпы в них летели ледышки и поленья, и заливистый свист провожал их по всему пробегу… И снова, ничего не сделав, великаны сумрачно повернули обратно…
По взбаламученным улицам мел резкий морозный ветер. Красное солнце уже спускалось за дышавшее железным холодом море. Повстанцы стояли уже несколько часов на морозе без пищи и промерзли до мозга костей. Хотя в их противниках и чувствовалось колебание, но и они действовать не решались: их было всего около двух тысяч. А самое главное, спрятался диктатор. На летучем военном совете тут же, на площади, главнокомандующим был избран поручик князь Оболенский, но и новый главнокомандующий не знал, что делать. Начались разногласия… Николай, невзирая на противление жены, поставил в ряды преображенцев своего семилетнего сына-наследника, а сам сел на белого коня. Все вокруг было хмуро и ненадежно…
– Sire, faites balayer la place par la mitraille… – сказал ему граф Толь. – Ou renoncez au trône…[42]
– Да, да, другого ничего не остается… – поддержал его генерал-лейтенант Васильчиков.
Николай думал.
– Vous voulez que je verse le sang de mes sujets le premier jour de mon règne?[43] – сказал он.
– Oui, pour sauver votre Empire…[44]
Николай колебался. И колебались продрогшие, едва живые повстанцы.
Николай, хмурый, понял, что надо играть ва-банк. К восставшим подскакал генерал Сухозанет.
– Передаю вам последнюю волю государя императора… – на дурном русском языке крикнул он. – Сейчас же положите оружие или артиллерия откроет огонь!..
– Отправляйтесь назад!.. – кричали ему со всех сторон мятежники-офицеры. – К черту!..
– И пришлите кого-нибудь почище вас… – с отвращением добавил Пущин.
Сухозанета, голландского посланника ван Геккерена и некоторых других высокопоставленных особ молва обвиняла в том грехе, который в высшем свете назывался тогда «бугрством».
Сухозанет поскакал обратно. Народ, явно сочувствуя восставшим, тесно подступал к ним. Все настойчивее раздавались голоса, требовавшие оружия.
И вдруг Сухозанет махнул шляпой, и огромный город весь вздрогнул: артиллерия дала первый залп. Картечь жутким шумом пронеслась над головами и защелкала по Медному Всаднику. В толпе раздались было крики ужаса, но народ тотчас же справился.
– Не посмеют!.. – раздавались со всех сторон уверенные голоса. – Вишь, поверх голов пущают… Стращают, сволоча!..
