– Как бы вместо етой невидимой отечественной пользы не принести бы нам народу вреда!.. Как только мы откроем огонь, чернь со всего города бросится грабить… не разбирая… Да… – тяжело вздохнул он. – До чего дожили! В городе прямо говорят: корона русская ныне подносится, как чай, и никто не хочет…
И опять замолчали. Оно наступало холодным, черным, неудержимым уже потопом, от которого не было спасения…
Едва встало в морозном тумане красное круглое, без лучей солнце, как заговорщики заметались по городу: одни для того, чтобы укрепить себя в общении с друзьями, другие в казармы поднимать солдат, третьи – прятаться… Штабс-капитан гвардейского штаба Корнилович, известный в литературных кругах своими историческими трудами, по поручению князя С.П. Трубецкого с утра понесся к М.М. Сперанскому узнать, готов ли тот будет, в случае успеха восстания, стать одним из членов временного правительства. Тот принял его в халате – он пил чай – и, выслушав, с удивлением отступил на шаг назад.
– Да вы с ума сошли!.. – тихонько воскликнул он. – Разве такие предложения делаются преждевременно?.. Одержите сначала верх, тогда все будут на вашей стороне…
И он очень холодно, с выражением оскорбленного достоинства, отпустил странного гонца. И, когда Корнилович точно передал его ответ диктатору, тот окончательно убедился, что все пропало, и думал только об одном: как спастись…
Батеньков выходить не торопился. Попив чаю и хорошо закусив, он, в ожидании известий, сидел у себя в кабинете и мечтал о том, как он удивит во временном правительстве всех своими познаниями и государственной мудростью, настоящей, деловой, без красивых фраз, и как увлечет всех за собой. Вдруг слуга подал ему повестку: немедленно явиться к присяге. Он поехал, на всякой случай присягнул, заглянул к себе в министерство путей сообщения и, тревожный, вернулся домой. И вдруг незримым вихрем пронесся слух: на Сенатской площади собрались солдаты и мужики и кричат: «Константин!» Батеньков перепугался, заперся у себя и, сразу забыв обо всех мечтаниях, желал только одного: чтобы тех отчаянных, которые выйдут к солдатам, скорее переловили и чтобы государь, получив такой урок, царствовал бы в мире и с благорасположением к народу…
Полковник Булатов как сумасшедший носился по городу. Он с удивлением замечал, что он потерял всякую власть над своими мыслями: они точно с цепи сорвались и табуном бешеных коней неслись неизвестно куда… И он бросался то на Сенатскую площадь, то домой, то в штаб, чтобы поскорее присягнуть и тем положить конец этим мучительным колебаниям. И вот он в штабе, и клянется пред крестом и Евангелием – отомстить Николаю, и, весь дрожа, подписывает присягу служить ему верой и правдой. И снова уносится неизвестно куда…
В казармах бурлило. Первыми поднялись московцы. Командир полка, полковник Фредерикс, перепуганный, прилетел в казармы. Александр Бестужев дерзко остановил его у ворот и – показал пистолет. Немец отскочил и наткнулся на задорного князя Щепнина-Ростовского. Ударом сабли тот свалил генерала на землю. Начальник дивизии, генерал Шеншин, уговаривавший солдат, подвергся той же участи. И до того молодой князь разгорелся, что бросился и на полковника Хвощинского. Полковник понесся во весь дух, князь нагнал его и саблей плашмя нанес ему крепкий удар вдоль спины.
– Умираю!.. – закричал Хвощинский. – Спасите: умираю!..
Вслед ему несся веселый хохот и заливистый свист солдат… Они сразу осмелели и бурной рекой, под грохот барабанов, потекли на Сенатскую площадь.
Якубович, затаившись, отсиживался у себя на квартире, на Гороховой. Увидав московцев, он вдруг осмелел и бросился к ним. Подняв свою шляпу на острие сабли над головой, он стал впереди полка и исступленно закричал:
– Ура, Константин!..
Роты молодцевато, с подъемом, вышли первыми на Сенатскую площадь и быстро образовали каре вкруг Медного Всадника. Перед фронтом их расхаживал откуда-то взявшийся Каховский с двумя заряженными пистолетами и кинжалом и, весь в «нервической лихорадке», картавя, кричал:
– Ура, Константин!
Солдаты, рослые молодцы, с тупым недоумением и пренебрежением смотрели на щуплую фигурку Каховского. Им было обидно, что какой-то там михрютка путается не в свое дело. А тут явился нелепый, долговязый, весь искривленный Кюхля, который, по обыкновению, ничего не соображал, все забывал, все путал и метался как исступленный. В руках у него был чудовищной величины пистолет, которым он орудовал так, что у всех соседей поджилки тряслись – пока они не убедились, что пистолет подмок и потому совершенно безопасен: по дороге на площадь извозчик вывалил Кюхлю в снег. Народ смотрел на Кюхлю разинув рот.
– Вот етот дюже отчаянный… – сказал рябой мастеровой. – Ты гляди, как орудовает!..
