Забравшись при помощи гридней в возок, великий князь велел держать путь в Киев. Племянники, все трое, дружно выкатились из вежи и провожали его злыми мрачными взглядами.
– Утром выступаем, – отвлёк их ровный властный голос Мономаха. – Готовьте дружины, братья.
Посреди шатра неярко горел огонь. Владимир, набросив на плечи тёплый плащ-корзно, беспокойно прислушался. За пологом тихо шуршал дождь. Не хотелось выходить, проверять сторожи, раздавать приказы. Но без этого никак было не обойтись. Надев на голову шелом с кожаным подшлемником, князь решительно отдёрнул войлочную занавесь. В глаза ударили яркие огоньки костров.
Он медленно взобрался в седло, объехал лагерь, подмечая ненароком, что дождь становится сильнее, а под копытами коня неприятно чавкает вешняя грязь.
…Как и наказывал отец, Владимир с братьями прошёлся по польским землям, до самой границы с уграми, увёл много пленных, угнал скот. Теперь он терпеливо ждал, надеясь, что в Кракове перепугаются и пойдут на скорый мир. Ведь, по сути, под началом у него были рати всей Русской земли. Начинать же большую войну не хотелось, нельзя было распылять силы, ибо Владимир понимал: главная боль его, главная забота ныне – степь. Враги Руси ныне обитают на Дону, а не на Висле и не на Дунае.
Вроде всё складывалось покуда неплохо, но была какая-то смутная тревога, что-то недоговаривали братья, косились на него, словно он для них был не брат, не соузник, не ратный товарищ, но тайный супротивник.
Подумалось вдруг: вот каждый из них при рождении получил родовое имя в честь знаменитого предка, каждого с детства учили брать с предка пример, быть похожим на него. Но, верно, не доучили дядьки, не доглядели отцы. Старые князья, такие как Владимир Креститель, или Олег Вещий, или моравский Святоплуг, были выше, крепче, сильней князей нынешних. И дела их отличались размахом, кипучей энергией, неуемностью. Они не замыкались в своих вотчинах, не считали сребро в калите, но водили дружины многотрудными долгими вёрстами, громили врагов, крепили кон-границы.
«Почему же мы не такие? Почему Святополк о богатстве токмо думает, а у Ольга Бог весть что на уме? – Владимир задавал сам себе вопросы и тщетно искал ответы. – Али Яровит прав? Да, он прав, но не во всём».
…Навстречу Владимиру скакал долгожданный гонец из Кракова. Воевода-палатин[262] Сецех звал его на переговоры.
…В просторном, обшитом алым бархатом шатре они сидели втроём: Владимир, Сецех и Коломан. За каждым из этих троих людей стояли земли, рати, люди, и все они если не сейчас, то в грядущем определят во многом жизнь трёх соседних держав, соседних народов. Но кто они? Союзники или противники, благоразумные правители или запальчивые честолюбцы, каковы их мысли, их побуждения, их дела? Смогут ли они договориться, сумеют ли, в конце концов, понравиться друг другу? Будут ли действовать совместно против общего врага или каждый поодиночке, обрекая и себя, и соседа на неудачу?
Владимир смотрел на широкоусого чубатого Сецеха, полного, с огромными руками и толстыми румяными щёками, и худенького горбатого угорского королевича. Сейчас оба они заодно, вместе, упрекают Владимира, что вступил в землю ляхов, нарушив прежний уговор, а ещё паче – что выдал свою сестру Евпраксию замуж за германского императора Генриха, за этого чудовищного богохульника-николаита, приносящего жертвы сатане. Сецех и Коломан набожно крестились, воздевали длани к небесам, Владимир спокойно отвечал им:
– Женитьба императора на княжне Евпраксии не нарушит нашего мира и согласья. Ибо ранее не ведали мы о Генрихе и о грехах его, мыслили – наговор се, сплетни.
– Хотелось бы верить тебе, князь Владимир, – хрипел в ответ Коломан.
Палатин Сецех недоверчиво качал головой, подкручивал перстом вислый ус, щурил маленькие плутоватые глазки.
– Надобно нам раз и навсегда уговориться о границах наших владений, – быстро перевёл разговор на другое Мономах.
Тотчас снова начались укоры, споры, Коломан добивался Родно[263] со свинцовыми рудниками, Сецех требовал части Червенских городов.
Беседовали на славянском языке, без толмача, это было и к лучшему, никто не сможет переиначить смысл сказанного.
Сидели до глубокой ночи, спорили, ссылались на прежние договоры, соглашались, снова спорили.
Утром Владимир пригласил ляха и угра к себе в вежу. Сделал нарочно так, чтобы проехали они через стан русского воинства, чтобы посмотрели на ту силу, что вышла против них из необъятных просторов Русской земли, на черниговцев, переяславцев, киян, туровцев, волынян, тмутараканцев, кои стояли тут плечом к плечу и готовы были по мановению его руки броситься на польские города и веси.
И палатин, и королевич сразу же притихли. Больше не упоминались в разговорах ни Родно, ни Червенские грады. Коломан и Сецех молча выслушали предложения Владимира, сказали, скорее для приличия, что подумают над его словами.
