Разошлись князья по своим вежам. Один остался возле очага Святополк. Долго смотрел на огонь, затем, откинув войлочную занавесь, встал на колени перед походным столиком с иконами, перекрестился, зашептал молитву.
Вокруг царила тишина, только шелестели под порывами ветра листвой великаны-дубы.
По обе стороны от великокняжеского стольца чинно расселись киевские бояре. Одежды блистали золотом, на руках горели браслеты и перстни, на толстых шеях посверкивали золотые и серебряные гривны.
Горница была ярко освещена свечами. Всеволод, жмурясь, смахнул с глаза непрошеную слезу.
Царило молчание, бояре тихонько перешёптывались, искоса с насторожённым вниманием поглядывая на бледное, изрытое морщинами лицо великого князя.
«Ждут не дождутся моей смерти, – подумал Всеволод. – Да, недовольны многие. И вдобавок этот митрополит! Мог бы и промолчать!»
Давно не ладились у Всеволода дела с Царьградом, с тех самых пор, когда базилевс Алексей Комнин вернул в Тмутаракань из ссылки Олега. Патриарх и церковь Константинопольская – Всеволод знал – во всём держали сторону императора. Потому и охладел великий князь к митрополиту Иоанну Продрому, потому и сближался он, в противовес ромеям, с западными властителями, потому и благословил брак своей дочери Евпраксии с кесарем Генрихом.
А тут ещё два года назад разбойные купцы выкрали из ромейского города Миры Ликийские мощи святого Угодника и Чудотворца Николая и перевезли их в италийский город Бар. Случилось это событие 9 мая, римский папа объявил этот день праздником в честь святого Николая, чего в Константинополе, само собой разумеется, не приняли. Зато на Руси, по повелению Всеволода, попы Святой Софии уже широко и торжественно отмечали день Николы Вешнего. Митрополит гневался, патриарх в Царьграде метал громы и молнии, но великий князь твёрдо отстаивал нововведение. Ему было важно показать, что Русь – держава, идущая своим путём, и ни Константинополь, ни Рим не должны указывать ей, как быть и что делать. И отец, и дед Всеволода тоже поступали самостоятельно в делах церковных…
Митрополит Иоанн, статный, быстрый, решительный, в чёрной рясе и клобуке с окрылиями, с посохом в твёрдой руке, сопровождаемый гурьбой протоиереев и иереев (все сплошь греки, – отметил про себя Всеволод), не вошёл – ворвался в горницу. В жгучих чёрных глазах его горел гнев.
Митрополит остановился перед стольцем и, едва сдерживаясь, сухо перекрестил поднявшегося ему встречь великого князя.
– Говори, отец Иоанн, что взволновало твою душу? Какие имеешь жалобы? Слушаю тебя, – сев обратно на столец, промолвил хриплым глухим голосом Всеволод.
Иоанн начал свою речь медленно и спокойно, но, с каждым мгновением всё более распаляясь и багровея от ярости, вскоре перешёл на крик. Стуча пастырским посохом по полу, седой старец грозно вещал:
– Господь да наказует вас, нечестивцы! Бога вы забыли! По всей земле вашей рекут проповеди славяне, не разумеющие греческой молви, кои святые слова молитв коверкают и перевирают! Не до́лжно более такое терпеть! Ибо не внемлет народ неправедным жалким речам их! В пущах лесных, средь болот топких поклоняется он идолам поганым! Вопрошаю тебя, княже, доколе так будет на Руси?!
Всеволод, молча кусая губы, с ленивой отрешённостью взирал на шёлковую рясу митрополита, на большой золотой крест и на панагию, колышущиеся у него на груди.
Излив душу, Иоанн замолк, присел на лавку и, хмурясь, уставился великому князю в лицо.
Не выдержав его прямого вопрошающего взгляда, Всеволод опустил глаза, прокашлялся и тихо сказал:
– Ты во многом прав, владыко, но, к нашему великому прискорбию, нельзя сразу, единым взмахом руки или единым словом искоренить в душе человека зло. Потому, хоть мы и преследуем старую веру, но она ещё жива. Есть в нашей земле глухие места, докуда пока не доходят просветители, есть дрягвы[265] и леса, в которых хоронятся волхвы. Нужно, владыко, терпение, великое терпение. А криком делу не поможешь. Вспомни: сам ты призывал меня к осторожности, к смирению, к кротости в делах веры. Отчего же сейчас ты так гневен?
Митрополит внезапно порывисто вскочил с лавки, с непривычной для себя лёгкостью бросился к двери и, обведя посохом сидящих бояр, на ходу выпалил:
– Язычники нечестивые! Не внемлете вы словам Божьим! Муки ада вас сожидают! Мало того что поганство не пресекаете, так больший грех творите – в латинскую ересь впадаете! Будь же ты проклят, князь!
Он вышел, с силой хлопнув дверью. Всеволод вздрогнул, поднял голову, перекрестился, но тотчас вновь успокоился и опустил очи.
«Не боюсь твоих проклятий, пёс бешеный! Не тебе судьёй мне быть!» – с возмущением подумал великий князь об Иоанне.
– На этом всё, бояре, – сказал он со вздохом, заканчивая свещанье. – Помните, что говорил митрополит. Язычество надо искоренять.
Великий князь с трудом встал и, опираясь на плечи гридней, шаркая непослушными ногами, вышел из горницы. Было тяжело, слабость растекалась по телу, болела спина. Да, близок, близок конец его земного пути…
