Рано утром, на заре, вломились в дверь утлой Сежировой хижины оружные ратники, схватили его, скрутили крепкими ремнями, отвели на просторный княж двор, кинули в холодный сырой поруб.
Боян спросил с недоумением:
– Почто вяжете? Что худого створил я?
Здоровенный краснорожий детина ударил его в лицо кулачищем, проорал над ухом:
– Ах ты, проведчик Ольгов! Собака! Ещё вопрошает! Вот потомишься в порубе, кнута изведаешь, всё о князе своём лиходее расскажешь!
Так очутился Боян в неволе. Его скудно кормили, бросали сверху лепёшки, приносили воду. Бить покуда не били, вопрошать ни о чём не вопрошали. Медленно, уныло потянулись дни.
…Грамота от Святополка прилетела к Магнусу с нежданной быстротой. Князь замышлял лукавое. Королевич повертел в руках пергаментный свиток, усмехнулся, поспешил к сестре.
Гида, сухая, бледная, с тёмными кругами под глазами от тревог и бессонных ночей, ждала брата в горнице. Она заметно волновалась, прятала руки в широкие рукава малинового летника, слушала напряжённо, выпрямившись в полный рост, с беспокойством в больших вишнёвых глазах.
– Сестра, изловили мои люди на днях одного человека, – рассказывал Магнус. – Зовут его Бояном. Может быть, ты его не помнишь, но многие люди здесь его хорошо знают. Этот Боян – боярин князя Олега. Он песнетворец, говорят, когда-то давно слагал песни для отца Олега, Святослава. Я приказал бросить его в подземелье. Он молчит, упрямится, ничего не хочет отвечать. Что с ним делать дальше, не знаю. Может, сходишь, спустишься в поруб?
– Чего я там не видела, в порубе! – Гида гневно фыркнула. – Не знаю, что Боян за человек, откуда взялся. Говоришь, молчит?
– Молчит. А пробрался он в Чернигов, известное дело, из Тмутаракани. В том сомнений нет.
– Ах так! Что же?! Велю тогда кнутом его отстегать! Жаль, Владимира нет в Чернигове! Может, пошлём к нему гонца? А, Магнус? – Княгиня вдруг засомневалась.
Магнус поспешил её отговорить:
– У твоего мужа в Киеве более важные дела. До Бояна ли ему?
– И правда.
Поблагодарив Магнуса, Гида велела кликнуть ката.
«Пусть каждый день по двадцать плетей этому Бояну отвешивает!» – думала она в гневе.
…Осенью начались дожди, дым развеялся, пожары прекратились сами собой. Половцы схлынули; ополонившись, они откочевали далеко на юг, на зимовища. В тревожном тягостном ожидании затаились города и веси. С каждым днём тускнея, светило в небесной выси ласковое солнце, кружил в воздухе и падал на землю жёлтый лист, на пепелища возвращались унылые смерды и закупы. У них забота была одна – как перезимовать.
Владимира, вернувшегося из Киева, заботило иное. Видел он, чуял – отец совсем плох. И понимал: после смерти отца Киева ему не удержать, бояре и клир стояли за Святополка. Да и не его, Владимира, в конце концов, право владеть Киевом, не его ныне место – великий княжеский стол.
Отцу сказал об этом прямо, без обиняков:
– Святополк сидит со своей дружиной в Турове. Аще займу я великий стол, он пойдёт на меня ратью. Тогда вся земля Русская: и бояре, и клир, и купцы – будут держать его сторону. Вспомнят тут и ряд дедов. Начнётся свара, а победу в ней одни токмо поганые половчины праздновать будут да враны с коршунами в степи. Сего не могу я дозволить. Пущай миром идёт Святополк в Киев. Уразумей, отче, тако лучше покуда будет. И рази ж ты, когда был на месте моём, по-иному мыслил и поступал? Рази не отдал ты тогда ради блага Руси, ради мира и покоя Киев князю Изяславу, не предотвратил ты бойню кровавую? Я же – сын твой, и потому… готов я на жертву сию пойти. Пущай достанется Киев Святополку – старший он в роду нашем.
Князь Всеволод побледнел, схватился за сердце, упал на колени перед поставцом с иконами, зашептал молитву. После, едва не плача, выдавил из себя:
– Сынок, милый, надежда моя! Вот расплата за мои грехи! Вместо тебя займёт великий стол Святополк! Он коварен, лжив, жаден! Вовсе не достоин он княжить в Киеве! Но что поделать? Положим всё на Бога!
Владимир, прикусив губу, пожалел о сказанном.
…О Бояне он узнал не сразу, а только спустя пару дней. Сведав, пришёл в ярость, ворвался в бабинец, гневно и строго отчитал перепуганную жену:
– Ты почто мне не сказала?! Да рази ж можно так?! Ты что, за меня решать вздумала?! Кто тебя надоумил – Бояна в поруб засадить?! А кнутом его стегать?!
– Магнус его изловил. – Гида вдруг разрыдалась и, всхлипывая, стала робко возражать: – Зря ты на меня так. Добра я хотела. А он, Боян этот, Магнус говорил, проведчик князя Олега! Может, убить он тебя хотел!
– Что?! Убить?! Кто тебе такую глупость наплёл? Магнус? Да ты уразумей, Гида, Магнус – Святополков человек, ему служит, для него старается.
Гордая королевна вскинула вверх голову.
– Я своему брату верю! – веско промолвила она. – Вот отцу твоему не верую! Лукав еси!
– Что тебе отец мой сделал?
– Мне – ничего. А вот как князь Роман погиб? И князь Пётр-Ярополк? Не отец ли твой то содеял, чужими руками?!
– Лжа то, выдумки бабьи! – прикрикнул на Гиду разозлившийся Мономах. – Не мой отец виной сим смертям!
– Ну а для чего, по-твоему, Магнусу на Бояна наговаривать? – перевела разговор на другое княгиня.
