Подъехал Ярополк, тронул Владимира за локоть.
– Как думаешь, брат, управимся ли мы с ними? Крепки стены у Владимира-на-Волыни.
– Тамо видно будет. Однако вечер уже. Поспешать надоть. До Владимира недалече. Вборзе бы добраться. – Мономах беспокойно посмотрел на темнеющее над вершинами могучих дубов небо. – Ночью осаду вести – дело гиблое.
Отдав короткие распоряжения, князья перевели коней в галоп. Топот копыт заглушил шум усиливающегося дождя…
– Вот и Владимир, – тяжело вздохнул Ярополк, с трудом различая впереди деревянные стены крепости, за которыми ещё так недавно чувствовал он себя спокойно и уютно. Он резко натянул поводья, удерживая ретивого скакуна.
– Хлябь сия нам на руку, – раздался рядом бодрый голос Мономаха. – Бог в помощь. В этакую непогодь не ждут они нас. Сторожа воротилась. Сказывают, градская охрана в бойнице от дождя укрывается. На забороле никого не видать. Не узрят, чай, как мы подступим. Токмо б на заборол ворваться, а уж там, почитай, Рюрик и Василько у нас в руках.
Владимир взглянул на полное тревоги, бледное лицо Ярополка. Ему даже почудилось, что из-за плотно сжатых уст волынского князя раздаётся едва слышный стук зубов.
Совсем по-иному вёл себя Ярополк в не столь давней кровавой сече на Нежатиной Ниве – тогда выглядел смелым, решительным, жаждущим себя показать, прославиться, но тогда крамола не касалась его лично, он выступал всего лишь как союзник Всеволода и Владимира; теперь же, когда усобица, затеянная Ростиславичами, задевала его земли, его права, боялся молодой князь совершить любой, пусть даже ничтожный, неверный шаг, пребывал в тяжком сомнении, не доверял до конца не только Мономаху, но и своим глазам и ушам.
Вообще Ярополк всегда почему-то оказывался в тени, будь то какая битва или какой совет. Ратник и воевода он был неплохой – обладал этот князь воинской хитростью и смекалкой, но как правитель он извечно пребывал в чужой воле – Всеволода ли, Гертруды ли, бояр ли своих. Нуждался он постоянно в советах, наставлениях, подталкиваниях – именно потому был непредсказуем и тем был опасен.
А так князь, как и все, – любил пиры, охоты, походы, чёл книги, правда, не такой был любитель книжного чтения, как Всеволод, Владимир или Святополк. Люди, подобные Ярополку, никогда не выделяются из общего ряда, выглядят серыми, посредственными, но иногда случается, что обстоятельства выносят их на поверхность, толкают вверх, и тогда неведомо чего ждать, ибо действия их неожиданны, непредвиденны и могут обратиться как в добро, так и во зло.
Владимир невольно усмехнулся своим мыслям, покачал головой, немного удивлённый, как вдруг такое пришло на ум, и, выхватив из ножен саблю, резким взмахом дал знак к бою.
Дружинники рванулись вперёд, один за другим скрываясь в плотной стене неумолкаемого ливня.
…Город взяли с ходу. На глазах у опешившего противника воины Владимира ворвались на заборол, после короткой схватки разметали стражу и плотными рядами хлынули через распахнутые ворота, тесня последних защитников крепости к княжескому дворцу на горе. Поняв бессмысленность сопротивления, люди Рюрика и Василька безропотно сдавались в полон, отдавали победителям оружие и угрюмо плелись, меся сапогами грязь, по узким градским улочкам.
Оба крамольника, хмурые и растерянные, в молчании застыли перед Мономахом. В облике их чувствовался стыд и горечь поражения, но мрачные короткие взгляды исподлобья говорили о том, что братья не смирились со своей участью вечных скитальцев-изгоев.
– Вы порушили волю великого князя, ибо отобрали стол у Ярополка! Во злобе своей дикой сотворили вы немало лиха, погубив Ярополковых людей! За сии деяния будете вы держать ответ пред Богом, людьми и своей совестью! – грозно выговаривал им Владимир.
– Послушай, князь! – вдруг резко, оскалив зубы, перебил его Рюрик, этот упрямец, никому и никогда не привыкший уступать в спорах и оттого, наверное, так и не нагревший для себя на Русской земле места. – Разве есть наша вина в том, что наш дед, Владимир, сын Ярослава, помер двумя летами ранее своего отца?! Разве мы не поросль могучего дуба – Ярославова рода, не ветви, исходящие от единого корня?! Так почто ж мы изгои, почто ж вы нас презираете, ненавидите?!
– Не потому достойны вы презренья, что не вовремя уродились на белый свет, – спокойно возразил ему Владимир, – а потому, как по-разбойному, путём воровским, недостойным для князей высокородных, захватили вы чужие земли, присвоили себе чужое добро. Чего ж вы топерича ждёте? Деда вспомнил, Рюрик! А сам ты разве не его заветы порушил? Не как победитель побеждённого, но как брат брата вопрошаю тебя!
Рюрик прикусил губу и опустил голову. Нечего было ему возразить на Мономаховы доводы – просто и убедительно доказывал Владимир свою правоту.
Стоявший рядом Василько, человек упрямый, как и старший брат, но великодушный и совестливый, чувствовавший, что неправо содеяли они с Рюриком, краснел и виновато отводил в сторону взор.
