– Нет. Всего лишь предупреждаю. На Руси не любят латинян, не любят тебя, не любят Ярополка. Чтобы снискать любовь своих подданных, следует хотя бы в церкви стоять рядом с ними на молитве! – сам не зная, зачем, Всеволод стал запальчиво объяснять ей. – Думаешь, мне люб нынешний базилевс или ставленный им патриарх?! Это после того, как он отнял у меня Тмутаракань?! Конечно, нет! И я буду крепить союзы с уграми, ляхами, с Данией, со свеями! И с папою стану сноситься, буду слать ему послания с заверениями в дружбе! Но стать латинянином – другое! Быть может, это хуже перевета![197]
– Ну, тебе видней! О переветах ты много лучше моего ведаешь! – Гертруда издевательски расхохоталась ему в лицо. – Сколько их у тебя было?! Хочешь, посчитаю!
– Оставь! Пустое! – Всеволод шарахнулся от неё, как от чумы. – Не к чему ворошить былое. О нынешних делах забота моя. Вижу, вы с Ярополком моих чаяний не разделяете. Бог вам судия!
Круто повернувшись, не глядя более на вдовую княгиню, едва не бегом вылетел Всеволод за ограду сада.
В душе у него царило смятение, было противно, гадко, думалось с досадой:
«А чем я её лучше?! Она права, когда говорила о перевете! Но всё же я должен был предупредить её… Их обоих. У меня сердце чует: лихая пора грядёт на Волыни!»
Утром мысли великого князя неожиданно обрели подтверждение. Скорый гонец от волынского боярина Василия, шатаясь из стороны в сторону от усталости, стоя посреди палаты, прерывающимся голосом оповестил его о беде:
– Братья Ростиславичи… Рюрик и Василько… Обманом… Владимир-на-Волыни… захватили… Ярополковых людей… Кого посекли, кого выгнали… За них многие бояре стоят…
Всеволод хмурил высокое чело, кусал уста, молчал. Он лихорадочно размышлял, как сейчас поступить, и, кажется, уже знал, что следует предпринять.
Задыхаясь от волнения, гремя боднями по полу, Ярополк стремглав ворвался в великокняжеские палаты. Всеволод, сидящий на высоком стольце, с усталым равнодушием посмотрел на перепуганное, искажённое обидой лицо племянника. Огладив перстами бороду, великий князь с наигранным удивлением приподнял тонкие брови и спросил:
– Ты чем-то встревожен, сыновец? Что гнетёт тебя?
– Ростиславичи… Гады… Взяли… Владимир… Стрый, помоги! Верных людей моих они… Порубали! – Ярополк рухнул на колени и, задыхаясь от волнения, припал губами к руке Всеволода.
– Ну, полно, полно. Вот тебе впредь наука, сыновец: никогда подолгу свой город без головы не оставляй. – Всеволод, узнавший о событиях на Волыни раньше племянника, воспринял слова Ярополка без малейшего беспокойства.
– Стрый, помоги! Ничего для тебя не пожалею! Христом Богом молю: дай ратников, сгони проклятых! – умолял Ярополк, не поднимаясь с колен.
– Да встань ты, в конце концов! – вдруг рассердился Всеволод, но тотчас сдержал гнев и с мягкой улыбкой продолжил спокойным голосом: – И не сокрушайся ты. Ростиславичи сотворили великое зло. Ибо нарушили они мою великокняжескую волю. За такое неповиновение следует их примерно наказать. Чтобы и другим впредь было неповадно. Думаю, пошлю гонца в Чернигов, к сыну. Пусть он с дружиной идёт на Волынь. И ты вместе с ним иди. Сгоните Ростиславичей, сядешь снова во Владимире. Так и сделаем. И довольно об этом.
Он устало поморщился и вздохнул. Ярополк, как капризный ребёнок, кривил губы и, казалось, готов был вот-вот расплакаться.
– Стрый, я буду век благодарить тебя, буду молить Бога ниспослать тебе здоровье и радость! – рассыпался он в благодарностях.
– Я сказал: довольно! – ожёг его Всеволод грозным окриком. – Мне не нужны твои пустые слова! Иди!
Великий князь в гневе вскочил на ноги.
Ярополк быстро поклонился ему в пояс, испуганно попятился и поспешил скрыться за дверью.
«Тьфу, падаль! – с отвращением сплюнул Всеволод. – Однако, как стал я несдержан. Не раз говорил: с людьми, будь то князь или смерд, надо держать себя ровно и спокойно. Гнев – признак слабости властителя».
Он с тяжёлым старческим вздохом плюхнулся обратно на столец.
«Кого напоминает мне Ярополк? Пожалуй, он чем-то похож на Изяслава. Вот Гертруда – та совсем не такая. Она куда опасней и сильней своего сына – экая стерва была в молодости! А теперь… Одни воспоминания остались – и о Гертрудиной красе, и об Изяславовой глупости, и о моих грехах».
Всеволод устало откинул голову на спинку стольца.
Весть от отца не застала Владимира врасплох. Он словно давно ждал её и потому, равнодушно повертев в руках густо исписанный лист харатьи[198], со вздохом отложил его в сторону. Жизнь научила молодого князя не удивляться появлению внезапной опасности. Сколько раз на охоте или в бою подвергал он себя риску, порой не оправданному обстоятельствами?! Сколько раз приходилось ему вести на врага испытанную в жарких схватках дружину?! Не перечесть содеянного, не вспомнить разом все перипетии прошлого. Как мог, Владимир описывал события своей жизни. Хранил он рукопись в строгой тайне в ларце, и никто, даже жена, не знал о желании князя оставить о себе память у потомков.
