«Так и надобно, – размышлял Владимир. – Не для семьи пишу я хронику – для будущих поколений, дабы знали о нас, помнили о деяньях наших».
Он с придирчивостью перечитал страницы, посвящённые битве на Нежатиной Ниве. Кажется, неплохо получилось, вроде есть и вкус, и чтится складно…
В дверь палаты настойчиво постучали. На пороге появилась обеспокоенная Гида. Голубой шёлковый халатик, перехваченный узким пояском, облегал её тонкий стан.
– Что за послание гонец привёз? Из Киева, от отца? Важное что? – спросила она, видя, что муж прячет от неё какие-то листы.
Владимир подошёл к жене и ласково обнял её за плечи.
– Ты бледна, не оправилась после родов. Тебе нужен покой. Ступай-ка в ложницу. Вредно тебе покуда вставать, ходить помногу, волновать себя попусту. Так лекарь сказывал.
– Слушай больше своих лекарей! – Гида недовольно фыркнула. – Женщина призвана рожать. Моя бабушка рожала больше десяти раз. У матери нас было пятеро. И были бы ещё дети, если бы… Если бы не нормандцы. И я, пока живу, рожать буду. Гарольда когда родила – сердце радовалось, Изяслава – тоже, когда Марицу Бог даровал, думала, теперь-то привыкла – ан нет, так сладко было, когда она, маленькая, по тебе ползает и тихонько попискивает и жмётся. Ручонки такие тонкие, что колечко на запястье можно надеть. Вот и теперь на Ярополка смотрю, насмотреться не могу.
– Вот изнуряешь токмо, мучаешь себя. – Владимир поцеловал её в бледные щёки. – Может, довольно нам с тобою чад? Куда боле? И без того забот у тебя полон рот. Дом, двор, бретьяницы, поварни – всё се на раменах твоих. А тут ещё чада мал мала меньше.
– Нет. Хочу ещё ребёнка. Снова рожать буду. На здоровье не жалуюсь. Вон жёны у твоих дружинников – по девять, десять детей рожают, и ничего – цветут, – решительно возразила Гида и вдруг, спохватившись, всплеснула руками. – Заговорил ты меня. Совсем про свой вопрос забыла. Так что за грамота?
– И откуда токмо вам, бабам, обо всём ведомо бывает? – удивлённо пожал плечами Владимир. – Отец прислал грамоту. Ростиславичи на Волыни объявились, Ярополковых людей побили, во Владимире уселись на стол. Ярополк, про то прознав, прибежал к отцу, отец разгневался, вот и послал за мной. Мол, сыне, собирай дружину да ступай на Волынь, сгони Ростиславичей.
– Господи! – Гида сокрушённо вздохнула. – Опять! Сколько лет я с тобой живу, и каждый год новая беда, новая война! Ждёшь, ждёшь тебя! Да когда же это кончится – то Ростиславичи, то половцы, то Всеслав, то ещё кто-нибудь! А мне каково без тебя!
– Гида, я оберегусь. За меня ты не бойся. Живым возвернусь. Мне ведь не впервой. – Владимир тщетно пытался успокоить расстроенную и взволнованную княгиню.
Гида покачала головой, поцеловала его в лоб и, перекрестив на прощание, удалилась к себе в покой.
Владимир стал наскоро готовиться к отъезду…
Снова отец и сын сидели друг против друга в Изяславовой палате. Великий князь, осунувшийся, похудевший, с больным блуждающим взором красных воспалённых глаз, с размётанной, давно не чёсанной узкой долгой бородой, облачённый в перетянутый матерчатым поясом тёплый домашний халат, тяжко вздыхал, пил настой целебных трав, тихо говорил Владимиру:
– Сестру твою Евпраксию выдал я замуж. За Генриха, маркграфа Штаденского. О нём писала мне княгиня Ода[199]… Бывшая княгиня. Жениху – восемнадцать лет, Евпраксии – двенадцать. До совершеннолетия она будет жить в монастыре, у аббатисы Адельгейды. Из-за Евпраксии поругался я с митрополитом. Греки не хотят, боятся наших сношений с латинянами.
– Митрополит во многом прав. – Владимир бросил на отца быстрый осуждающий взгляд исподлобья. – Евпраксия будет воспитана аббатисой в латинской вере. Помысли: ей всего двенадцать лет, душа её проста, хрупка, податлива чужой воле.
– В латинской вере, – задумчиво повторил великий князь… – Ты, Влада, пойми. Ромеи и их базилевс пакость нам с тобой сделали, выпустили в Тмутаракань Олега, нашего врага. Теперь Алексей Комнин нам недруг. Пришли к власти в державе ромеев враждебные мне и тебе люди. Меняется мир, сын, меняются взгляды, меняются друзья и враги. И нечего нам на ромеев смотреть. Сами с усами – такая есть на Руси поговорка. А с западными государями связи крепить и развивать надо. Вот и отец мой Ярослав так делал. Дочерей своих выдал замуж за мурманского[200], угорского, франкского королей. Себя от латинян, от Рима, ясное дело, следует отделять. Но пренебрегать соседями нельзя. Смотришь, когда и пригодится нам Евпраксия.
«Пригодится нам». Всеволод говорил бесстрастно, нисколько не жалея маленькую, брошенную в страшный, полный страстей чужеземный мир девочку – собственную дочь.
