– А ты, сын, веришь Святополковой грамотице? Может, лукавая сия грамотка? – подозрительно сощурил глаза Всеволод. – Что, если столкнуть он нас с Ярополком хочет, чтоб самому, со Всеславом совокупившись, киевский стол занять? С него станется.
– Не думаю. Новгородцы не шибко с ним ладят. Хотя всякое быть может.
– Сам знаешь, Владимир, Новгород – непредсказуем. Вроде далеко, но следить за ним надо, очей не спускать. А тем паче за Святополком, двоюродником твоим, крепкий пригляд нужен.
В голосе Всеволода наряду с обычными поучительными нотками сквозила тревога.
– Человека верного следует нам с тобой в Новгород послать. Чтоб всё выведал, приметил, и не болтливого. Дашь ему грамотку харатейную, поблагодаришь Святополка за весть. И накажи, чтоб побывал он у посадника Яровита, на Торг сходил, послушал, о чём толкуют. Да что тебя учить! Понимаешь ведь, Влада, как эти дела делаются. Подумай, кого пошлёшь.
До позднего вечера сидели отец и сын в главной, Изяславовой палате великокняжеского терема, перебирали отроков из Мономаховой дружины.
– Столпосвят – вельми прост для такого дела… Бусыга – излиха задирист, да и по пьяному делу сболтнуть может лишнего и драку учинить… Гюрята? Этот себе на уме, да к тому ж сам новогородец, и родичи у него в Новгороде… Что, ежели Годин?.. Вроде отрок смекалистый и себя в обиду не даст.
– Годин? Это тот, с голосом громовым? – в словах Всеволода слышалось сомнение. – Верен он, говоришь? Ну да, верен… Не раз дела проворил? С вятичами тогда?.. Эх, жаль, Хомуни нет! На него бы, как на самого себя, положился! – Великий князь тяжело вздохнул.
– Что, если Година не одного послать? – предложил Мономах. – В подмогу есть у меня один на примете. Не болтлив уж точно. Вдвоём, оно и легче. Мало ли, тати какие на пути.
– Что ж, сын. Полагаюсь на тебя. Главное, выведали чтоб, чем Новый город дышит и чем там племянничек мой занят! – Всеволод усмехнулся в усы. – Верно, бороду всё такую же длинную носит, не подстригает. Да, вот ещё что! В грамотице пригласи Святополка с семьёй в Киев на Пасху. Что-то давно он у меня не гостил. На словах пусть Годин передаст: в шахматы мы с ним в прошлый раз не доиграли…
Утром Владимир выехал из стольного к себе в Чернигов. Скакали вершники по зимнику, мчались галопом, только и мелькали вдоль шляха заснеженные сосны, липы, дубы.
В Чернигове, как только спустился молодой князь с седла, разминая усталые ноги, так велел звать к себе Година.
Смуглолицый черноволосый широкобородый старший дружинник со вниманием выслушал повеленье Мономаха.
– Грамоту тебе дам. Поедешь ко князю Святополку в Новый город. С собой возьмёшь поленицу. Вижу, в дружине вы её приняли, – бросал Владимир короткие фразы.
– Как её не принять?! – удивился Годин. – Любого ратника за пояс она заткнёт! Жаль, немая! Зато слышит вроде хорошо!
– О том, куда едете, никто ведать не должен! Уразумел?
– Оно конечно, княже. Полагаю, дело тайное?
– Ну, не то чтоб совсем тайное. Опасаюсь я, как бы старший Изяславич чего не выкинул, не стал бы с полоцким волкодлаком сноситься, на Киев косо поглядывать. Вот и выясните, чем Новый город дышит!
Мономах подробно поведал о последних событиях, о происках Гертруды и грамоте Луты. Годин слушал, кивал, ответил:
– Ты, княже, не сумневайся! Содеем, как нать! Мне не впервой! Ну а поленица тож не дура какая! Что где узрит аль услышит, начертает буквицами. Хоть на снегу, хоть на бересте. Грамоту славянскую добре разумеет.
На том и порешили. Пару дней спустя на рассвете двое вершников выехали из северных ворот Чернигова и поскакали на полночь, в синеющую даль.
Без малого полтора десятка лет служил в княжеской дружине в Новгороде свей Фарман. Сперва предложил свой меч Глебу Святославичу, вместе с ним ходил на емь[219] и в Полоцкую землю, после, когда почуял, что сила – не за Глебом, первым переметнулся к Святополку. Князь посылал Фармана собирать дань в дальние волости, побывал лихой свейский наёмник и на Онеге, и на Мезени, и в земле лопарей[220]. Мечом владел добре, смел был, крепок на рати, за что его Святополк и ценил. С годами обзавёлся Фарман семьёй, оженился на дочери одного богатого купца, дети пошли. Пустил свей в Новом городе, как и некоторые соплеменники его, глубокие корни. Научился и писать кириллицей, вывел на стене в соборе Софии буквицы, назвался, да, верно, грамоту словенскую в полной мере не постиг, сотворил ошибки, за что потешались над ним теперь в городе и стар и млад. Приходилось Фарману стискивать от злости зубы и терпеть. И пожаловаться некому, сам виноват. Далась ему эта проклятая надпись! Нет чтобы удержаться, пройти мимо!
Март наступил, но холодно, зимние ветры ещё вовсю гуляли по Новгородской земле. Метель наметала на волховском льду снежные горы. Долго ещё ждать вешнего тепла, кутаться в зимний тулуп, слушать завывание стужи.
