– Не нравится мне Земовит. Князю полоцкому супротив тебя говорить будет. Может, князь, его… того! Тихо, в лесу, неприметно! Не в Новгородской земле, а у полочан уже. Никто никогда ничего и не узнает! – Фарман выразительно провёл пальцем по горлу.
Святополк сразу изменился в лице, набожно перекрестился, как обычно делал, возвёл очи горе.
– Да ты что, Фарман! Как о таком и мыслить можно! Бог нас не простит! Это же убийство, грех! – воскликнул князь.
Свей смолчал, но то, какими взглядами обменялись они со Святополком, от внимания поленицы не укрылось.
«Лицемеры какие! Эх, боярин Земовит! Знал бы ты, с кем уговариваешься!» – подумала молодица.
Всю её чуть ли не трясло от возмущения. Чего угодно ждала она услышать и увидеть в Святополковой палате, но только не этого.
Дождалась поленица, когда составил Святополк грамоту, отдал её Фарману, велел поутру ехать и пошёл спать. Палата опустела, явился холоп гасить свечи. Воспользовавшись мгновением, Поленица стрелой упорхнула в переход. Добралась до своего покоя, легла, стала думать, что теперь предпринять.
Рано поутру растолкала она спящего на лавке в гриднице Година. Вышли во двор, отыскали закуток на задворках Ярославовых хором. Взяв в руку короткую палочку, начертала Поленица на снегу обо всём, что услыхала ночью в княжеской палате.
Недолго раздумывал Годин, сразу принял решение:
– Перенять надобно Фармана сего на пути, отобрать у него грамоту Святополкову и князю Владимиру её передать. Дам тебе в помощь двоих людей. Есть в Новом городе боярин один, вельми Святополка не любит. Ставр. Вот он людей, думаю, даст. Поскачешь, переймёшь Фармана! Ну, а я Земовита упрежу.
«Одна управлюсь!» – написала на снегу поленица.
– Ну, как знаешь, – с сомнением пожал плечами Годин.
…Фарман спустя несколько дней явился к Святополку весь побитый, в крови. Сказал, чуть не плача, опасливо озираясь по сторонам:
– Разбойные люди на меня напали. Человек десять! На Ловати за Ильменем. Всего избили, грамоту отобрали. Едва живу ушёл, отбился!
Стыдно было свею признаться, что обезоружила, избила его и отобрала харатью жёнка-богатырка. Еле унёс он от неё ноги, рванул через чащу к Ильменю.
Выслушав Фармана, Святополк аж посерел от страха. Слава Христу, хоть о Смоленске ничего в той грамоте не было писано. Но всё одно, не хотелось, чтобы о его переговорах со Всеславом проведали в Киеве и в Чернигове. Придётся тогда оправдываться, каяться, клясться в преданности стрыю.
Бросился к Луте. Она дружна с княгиней Гидой, убедит, поможет, успокоит. Весной в Киев он, ясное дело, не сунется, укроется покуда в Новгороде, подальше от кипящих страстей. Выставит дозоры на всех путях и станет ловить вести с юга.
Тем часом Годин с поленицей уже скакали по зимнику в Чернигов. В калите молодая женщина везла харатейную грамоту.
В Киеве прочтёт её встревоженный Всеволод и этой же зимой решит сам отправиться в гости к старшему сыновцу. По всему видно, завязывался на севере Руси тугой узел противостояний.
В Новгороде не доводилось бывать Всеволоду уже более тридцати лет. Слезились старческие глаза от искрящегося под лучами солнца снега. Из труб домов густо валил в небо белый дым.
– Добротно здесь народец живёт, ничего не скажешь. В каком-нибудь ином городишке и топят по-чёрному, и избы покосившиеся стоят. Да, богат Новый город! – молвил Всеволод, высунувшись из возка, молодому отроку Димитрию.
– То верно, княже! – согласно пробасил рослый, широкий в плечах боярин Евстафий.
Мечтал боярин о должности посадника в Новгороде, тем паче что сам родом был из сих мест, да перебежал ему дорогу этот безродный Яровит, втёрся нынешнему великому князю в доверие. Вздыхал Евстафий, вытирал с чела обильный пот, злился про себя, угодливо поглядывал на Всеволода.
– Вон на том берегу церковь Иоакима и Анны, рядом – собор Софии. Всё стоит, как былинный храбр, величается. А вон мост Великий, – щуря подслеповатые глаза, показывал своим спутникам Всеволод. – Прямо на нём купеческие избы стоят и прилавки. Узнаю город, только вырос он, больше стал, многолюдней.
Возки великокняжеские остановились возле Ярославова дворища. Мороз стоял трескучий, всё тело Всеволода содрогнулось от холода, едва сошёл он при помощи челядина со ступеней на твёрдую снежную дорожку.
Святополк вышел ему навстречу, разведя в стороны руки. На долгих перстах его сверкали жуковины[226], широкие рукава нарядного кафтана тёмно-зелёного цвета разметались в стороны.
«Рытый[227] бархат. В лучшее облачился», – отметил про себя великий князь.
Обступили обоз бояре, гридни, много замечал Всеволод вокруг себя знакомых лиц. Вот Яровит, поседевший, постаревший, вот Славята выступает гоголем, ворот его вотола сажен жемчугами. А вот боярыни новгородские, одна краше другой, в высоких киках[228], иные в шапочках парчовых – разодетые, что княгини.
Боязливо бегают по площади чёрные Святополковы глаза. Этим напоминал он своего отца Изяслава, и при воспоминании о нём внезапно вновь заструилась перед Всеволодом кровавая полоса, та самая, с Нежатиной Нивы.
