Я спустил крюк своего крана, — ночью Катя перепасовала тросы грейфера, подвесила вместо него крюк, — Сотников и Борисов надели на него петли стропов, спрыгнули с поворотной части на палубу понтона, отошли в сторону. Я потихоньку выбрал стропы, они натянулись, чуть подрагивали от напряжения. На губах был соленый пот, рубашка прилипла к спине. Еще не начиная подъема, я уже испытывал такое ощущение, будто мои руки и ноги, все тело, непостижимым образом слились воедино с моим краном. Ревели машина и лебедка, трепетали от напряжения грузовые тросы, стропы, кран наклонялся и наклонялся, вот я уже почувствовал, как от перегруза оторвались сзади его катки поворота от кругового рельса, а махина левашовского крана все была неподвижна. И когда я уж чувствовал, что вот-вот мой кран опрокинется — такое предельное напряжение испытывал он, и я вместе с ним, — поворотная часть крана Левашовой вдруг поплыла кверху. Выше, выше, и я осторожно включил поворот своего крана. Вот и стенка берега. Наташа на ней, ее поднятые руки… У меня вдруг заломило плечи, будто их сжали невидимые тиски, Наташа резко взмахнула руками, я выключил поворот. Она медленно повела рукой в сторону, я включил увеличение вылета стрелы своего крана. Поворотная часть крана Левашовой пошла от меня, постепенно скрываясь за стенкой берега, вот уже видна только кабина ее… Почему же так болят плечи?.. Наташа опять резко взмахнула руками, я выключил вылет стрелы, начал медленно травить тросы подъема, вот виден уже только верх поворотной части крана Левашовой… А Наташа все медленней, уже почти спиной повернувшись ко мне, опускала и опускала вытянутые перед собой руки… Резкий горизонтальный взмах, и тотчас мой кран вместе с понтоном облегченно, сильно качнуло назад.
— С тебя — сто грамм! — крикнул я Наташе.
— Литр ставлю! — ответила она. — Теперь чушечки мои чугунные подавай!
Все четыре с половиной тонны противовеса, состоявшего из чугунных чушек, были сложены в грейфере крана Левашовой, замкнутые челюсти его для надежности перевязаны тросом. Я перенес противовес на стенку. Потом поднял бухты запасного троса, баки с маслом, целый ковш запасных деталей, два других с арматурой, паротурбинкой, койками и тумбочками. Хозяйственная Наташа ничего не хотела оставлять на зиму на понтоне.
— Куда она, интересно, мебель-то будет ставить? — растерянно спросила Санька.
— Все, Серега! — радостно кричала мне Наташа со стенки. — Все до последней щепочки! Всю твою команду приглашаю на новоселье. Слышишь, Серега?
— Слышу.
Кран Левашовой стоял на круговом рельсе платформы так, будто специально выпускался заводом для работ в этом варианте. И в железнодорожный габарит он входил.
— Хоть рацпредложение оформляй, Серега, — смеялся Смоликов.
И стрела крана лежала на длинной платформе, около нее радостно возились Сотников с Борисовым.
— Ну, — торжествующе сказала Наташа, — через двое суток буду работать!
— Куда же ты все-таки барахло свое денешь? — насмешливо спросила Санька.
— Как это — куда? — возмутилась Наташа. — Строительное начальство куда-нибудь нас поселит, так?.. — И заговорила уже горячо, сбивчиво: — Ты погоди, девка! Вот начнете с Серегой жить домом своим, поймешь, чего каждая мелочь в хозяйстве стоит! Тебе что, бездомовнице, ты кроме общежития — проходного двора что видела?
Когда я поднял и установил на платформы краны Петухова и Панферова, было уже восемь вечера. Устал я так, что даже не мог есть. Хотел сразу лечь спать. И в это время зазвонил телефон. Катя протянула трубку.
— Тебя. Наконец то Кузьмин! — Катя весь день так и просидела около телефона.
— Слушаю, Виктор Трофимыч.
— Добрый вечер, Сергей Сергеевич, — голос у него был усталым, — упустили мы вашего приятеля.
— Как так? — растерялся я.
— Да он сошел с баржи Валиулина еще в двадцати километрах от Степши.
— Значит, когда мы с Катей были на барже…
— И он был на ней.
Еще вечером Смоликов погасил топку котла нашего крана, выпустил из него воду. Пушкарев прислал бригаду монтажников. С помощью двух портальных кранов за смену мы перемонтировали наш кран на железнодорожную платформу, установили на нем снова стрелу, все остальное.
С общежитиями на строительстве было трудно. На наших четырех кранах оставалось девятнадцать человек. По распоряжению Морозовой нам выделили четыре комнаты: три мужских и одну женскую.
Надежда Ивановна сняла гусеничные краны с железной дороги, перебросила их на строительные площадки, а наши направила на их место. Поэтому мы остались в центральном поселке строителей, и общежитие было новым, еще пахло свежей краской. В первом этаже располагались красный уголок и библиотека. Мы с Санькой оказались в разных комнатах, комендант общежития отказалась предоставить нам отдельную, потому что у нас с Санькой еще не было брачного свидетельства. Санька молчала, только искоса, вопросительно и тревожно поглядывала на меня. Я знал, что мне надо просто пойти к Морозовой или хотя бы к Саше Костылеву. До регистрации нашего брака оставалось девятнадцать дней. Но я почему-то не мог заставить себя сделать этот простой и обычный шаг.
