Девушка бесшумно вышла. Кузьмин положил конверт на стол, поднял голову и посмотрел на Панину. Лицо его опять стало отчужденно-строгим. Панина сложила на груди руки, усмехнулась, прямо глядя на Кузьмина. В конверте было несколько больших фотографий и записка. Кузьмин прочел ее, внимательно разглядывал фотографии, одну из них показал Паниной:
— Этого человека не знаете?
— Откуда? — начала Панина.
На фотографии был мужчина лет тридцати пяти, он был мертв…
— Сашок? — хрипло выговорила Панина. — Кто же это тебя так, Сашок?!
— Воронов его, Тамара Васильевна, — ответил Кузьмин, протянул ей и другие фотографии.
Она схватила их, рассматривала, потом аккуратно положила на стол.
— Когда мы приехали, инкассатор еще был жив, сказал, что это Воронов убил Григорьева, — проговорил Кузьмин.
Паниной еще мало лет. В ее глазах сейчас было откровенное горе. На миг мне стало даже жаль ее.
— Зачеркнул Папаша мою жизнь. Ах, гад он! — Панина стукнула кулаком по колену. — Пишите…
И она заговорила быстро, сбивчиво.
Это она вызвала сюда на строительство химкомбината Александра Григорьева, с которым познакомилась в заключении. С ним приехал и Воронов. Это Воронов отпустил растяжку трапа, из-за чего и погиб крановщик Прохоров. Воронов боялся, что Прохоров может сообщить о нем в милицию. Псих этот Воронов.
Будильник в общежитии строителей был ни к чему. Хоть мы с Санькой и жили в отдельной комнате, но ровно в шесть утра из коридора и соседних комнат начинали звучать голоса, раздавался торопливый топот многих ног. Санька как-то спросила у меня, растирая ладонями розовое от сна лицо:
— Мальчишкой бывал в пионерлагере?
— Да.
— Вот, знаешь, случится иногда проснуться до горца побудки, лежишь в темноте, на соседних кроватях девчонки сопят. Еще минуты две-три — тишина. А потом весь лагерь сразу просыпается, звенит от голосов. И здесь то же самое, а ведь живут — люди взрослые, есть даже семейные.
Наш кран теперь перегружал уголь с железнодорожных платформ на самосвалы. Все четыре нитки путей были залиты ярким электрическим светом, по ближней к поселку обычно шли пассажирские поезда, по трем остальным — товарные. Каменный большой пассажирский вокзал еще строился, рядом с ним действовал временный, деревянный. Но уже было деление станций на товарную и пассажирскую, наши краны работали на первой, она располагалась примерно в километре от строящегося вокзала. Еще подходя к нашему крану, установленному на платформе, я автоматически присмотрелся к его работе. Движения крана были ровными. Сегодня ночью работали наш новенький крановщик Юра Корнеев и Катя. Платформа с краном стояла на крайней к шоссе нитке путей, по одну сторону от нее стоял состав с угольными платформами, по другую двигалась цепочка самосвалов. Мне понравилось, как Юра осторожно, чтобы не повредить платформу, опускал на нее разинутые челюсти грейфера. Забирая в них уголь, одновременно чуть приподнимал грейфер, чтобы острые кромки его не скребли пол платформы. Плавно поворачивался, останавливая грейфер точно над кузовом очередного самосвала, высыпал уголь. Самосвал на это время приостанавливался, даже не выключая двигатель; осев под тяжестью угля, уходил, его место занимал следующий. А по двум дальним от шоссе ниткам путей в это время, шипя и окутываясь на морозе клубами пара, проходили грузовые составы, на товарной станции было шумно и суматошно.
Работать нашим кранам на железной дороге предстояло до весны, поэтому механики попросили меня договориться с Морозовой, чтобы мехцех Пушкарева сварил нам небольшие будки, которые можно было бы установить в конце каждой крановой платформы. Я сделал чертежи, учитывая, что в такой будке должны поместиться верстак, стеллаж с деталями, место для баков с водой, тумбочка для радиотелефона и документов крана, две подвесные койки одна над другой. Отопление в будку подавалось из крана.
Надежда Ивановна утвердила проект, Пушкарев быстро изготовил будки.
Еще не поднимаясь на платформу, я увидел Юру Корнеева. Был он невысоким, плотным, то, что называют — кряжистым. И сейчас за рычагами он сидел по-медвежьи неловко: покатые широкие плечи его были опущены, ноги косолапо стояли на педалях, сильные руки надежно держали рукоятки рычагов, грубоватое лицо с большим носом, широким ртом, массивным лбом было наклонено, маленькие глаза глубоко спрятались.
Поднялся на кран. Катя повернула ко мне голову, кивнула, здороваясь, чуть улыбнулась… И я кивнул ей в ответ, прислушался к шуму лебедки, потом машины. Коленчатый вал ее, кажется, ревел чуть глуше обычного, надо будет немного отпустить вкладыши подшипников.
Юра тоже обернулся ко мне, на миг выключив машину, мы с ним кивнули друг другу.
— Порядок, Серега, — медлительным баском сказал мне Юра, спокойно глядя на меня. — Норму пока перевыполняем, Катя в журнале запись сделала.
— Если выберешь время, чуть отпусти вкладыши подшипников вала машины.
— Да я сам слышу, — он кивнул мне.
— Я это сделаю, Серега, — поспешно проговорила Катя.
