Сквозь дыру в маске я увидела, как застыли, сжавшись, его губы. Стиснув кулаки и отгоняя страх, я продолжила:
– Что бы ты подумал, если бы какой-то солдат сказал тебе, что во Франции его терзали птицы? – Я переступила с ноги на ногу. – Что бы это означало для того, кто там побывал?
Он продолжал изучающе смотреть на меня своими проницательными, наблюдательными глазами, которые, казалось, не моргали.
– Я бы сказал: держи свои кошмары при себе, парень. Это не то, что следует обсуждать с другими людьми.
– Ты бы подумал, что это просто кошмары?
– Если бы я произнес вслух хотя бы половину из того, что терзает меня во сне, на меня мгновенно надели бы смирительную рубашку. И я гарантирую, что все парни, которые находятся в этом здании, думают точно так же.
Я обвела взглядом всех остальных мужчин и ощутила тревогу настолько сильную, что меня охватила дрожь. В попытке успокоиться я сделала вдох и снова обернулась к Джонсу:
– Значит, там не было ничего, напоминающего птиц-убийц? Ничего, что могло бы удерживать солдата в беспомощном состоянии?
– Не знаю. – Он положил правую ногу на левую и прикусил кончик сигареты. – Реальность и кошмары имеют удивительную способность переплетаться и сливаться в одно целое, когда люди сражаются за матушку-землю.
Он дернул ногой и спросил, не сводя с меня взгляда:
– Почему ты хочешь все это знать? Кто говорит тебе, что его удерживают птицы?
Я прикусила нижнюю губу, не решаясь ответить.
Он коротко усмехнулся.
– Ты ничем не лучше врачей, верно? Они тоже хотят знать, что происходит у нас в головах, но смертельно боятся ответов. Возможно, тебе не стоит спрашивать о том, с чем твой наивный женский мозг справиться не в состоянии. Возвращайся к своим подружкам – продолжайте стегать одеяла, устраивать чаепития или что там еще вас всех интересует.
Настала моя очередь устремить на него немигающий взгляд.
– Мне это говорит мертвый парень, – произнесла я. – Мертвый солдат.
Его взгляд на мгновение стал чуть менее холодным.
– О чем ты говоришь?
– Видишь ли, война настигает даже нас, наивных женщин. И некоторые из нас даже пытаются покончить с собой, подобно тому как, по твоим словам, это хочется сделать тебе. Уверяю тебя, что оно того не стоит. Сердечная и физическая боль слишком мучительна, и мне это известно не понаслышке. Поэтому не делай этого.
Я повернулась и вышла из здания.
На потолке везущего меня на юг трамвая горел ряд электрических ламп, освещая зеленоватый плакат на одном из закрытых окон.
ПОМНИ О БЕЛЬГИИ! ПОКУПАЙ ОБЛИГАЦИИ
ЧЕТВЕРТЫЙ ЗАЕМ СВОБОДЫ
Под этими напечатанными жирным шрифтом словами солдат в островерхой немецкой каске тащил маленькую девочку прочь от ее бельгийской деревушки.
Ерзая на сиденье и ощущая ритмичное покачивание трамвая, я смотрела на плакат, не в силах отвести от него взгляд. Противоречивые мысли роились у меня в голове, вызывая ощущение сродни головной боли.
Я вдруг осознала, что, спасая американских мальчиков от отправки за океан, папа, возможно, позволял немцам убивать бельгийцев.
Правительство США спасало бельгийцев… позволяя немцам убивать и калечить наших мальчиков.
Шел постоянный обмен одних жизней на другие. Линия между добром и злом расплылась и стала почти неразличимой. Папу и Стивена можно было назвать героями, убийцами или жертвами в зависимости от точки зрения на ситуацию… Собственно, то же самое можно было сказать и о немцах. Все, что касалось войны, не имело никакого смысла. Все казалось плохим и неправильным. Кайзерам, королям и президентам следовало бы выяснять все свои разногласия за столом для армрестлинга, вместо того чтобы втягивать в свое дерьмо обычных людей.
Жжение в глазах усиливалось.
– Боже, пожалуйста, пусть это будет не грипп, – пробормотала я так громко, что женщина в форме горничной обернулась, в ужасе глядя на меня.
Я вбежала в домик тети Эвы, когда уже опускались сумерки, и Оберон встретил меня очередным «Кто там?». Он зашуршал в клетке, и я готова была поклясться, что птичьи крылья коснулись моих волос. В попытке прогнать невидимую птицу я ударила себя по волосам на затылке, схватила подсвечник и ринулась наверх, чтобы оставить там свою черную сумку и насквозь пропитанную потом маску. Мои летные очки, с которыми я была неразлучна и в последние мгновения со Стивеном, и во время моей «смерти» от удара молнией, лежали на кровати среди остальных сокровищ, которые я достала, чтобы освободить место для книг и заметок. Отдавая дань прошлому, я прижала стекла к глазам и застегнула кожаные ремешки на затылке.
