— О каждом визите лучше договариваться заранее, — официально сообщил я. — Больничное расписание плотное. Физиотерапия, психотерапия…
— Понятно, — закивала она.
— Ну, пойдемте? — подогнала меня Робин и уже на улице улыбнулась: — Отец тебя не загрыз — это редкость. Я надеялась, что его не будет дома.
— Но все же бросила меня на съедение, — улыбался я.
— Мне кажется, ты таких на завтрак ешь.
— Ну, разве что раз в неделю. Да и встреча на самом деле прошла так себе…
— Вовсе нет. Он пожал тебе руку.
— Думаешь, можем расчитывать на финансирование теории о банановом торте?
— Я профинансирую, так и быть, — закатила она глаза. — Сверни тут налево. За углом вон там кондитерская.
Я смотрел, как она скрывается в лиловых дверях кондитерской и думал, что мы не доедем сегодня ни до больницы, ни до бывшего Робин… И оказался прав. Она даже из машины не вышла, когда мы подъехали к соседнему дому.
— Что-то я сегодня чувствую себя не очень уверенно, — мяла она ленточку на коробке, а вместе с ней — две сухие веточки цветов лаванды, и те жаловались на нерешительность Робин своим ярким запахом каждый раз, как она задевала их пальцами.
— Ну, может, хоть пару шагов сделаешь в его сторону? — еле сдерживал улыбку. А у самого сохло во рту от запаха ее шампуня, волос, бананового крема и лаванды…
— Ладно, — нахмурилась она и толкнула двери.
— А ленточку разрезать?
— Ради двух шагов? — склонилась она в дверной проем.
— Конечно, — кивнул я. — Терапия требует.
— Только кофе остывает.
— Кофе в термосе — не остынет.
— Слушай. Я чувствую себя по-идиотски, Джастис, — вернулась она в машину.
— И это тоже часть терапии, — заставил себя выпрямиться в кресле и отодвинуться от нее. Она говорила не о терапии. А я прикидывался идиотом, из последних сил стараясь не давать ей поводов и надежд и оставаться ее врачом. Потому что если я не останусь — некому будет ее лечить. — Никому не нравится чувствовать себя глупо. И тебе надоест.
Робин растеряно глянула на меня, часто моргая своими нереальными глазами с длинными ресницами. Наконец, вздохнула и отвернулась, а я так и остался пялиться перед собой с единственным вопросом — а я лечу ее вообще как врач?
— Ладно, — раздраженно дернула она ленту и сняла крышку. — Подержи.
Торт блеснул глазированными боками на солнце, когда она подала его мне, чтобы забрать с моей стороны. Но, когда собралась снова вылезти из машины, я перехватил ее за руку.
— Знаешь, думаю, ты права — еще рано, — притянул ее обратно и перевел на нее взгляд. Робин смотрела на меня отчаянно и растерянно. Вот и куда я снова влез? Она боится того, что с ней происходит, и готова на все, чтобы этого избежать. А я понимал, что являюсь лишь временным облегчением… Единственное, что меня оправдывало — я как раз делал выбор осознанно, понимая всю тяжесть последствий.
— Ты меня жалеешь, — тихо предположил она.
— Нет. — И я не врал.
— Меня все жалеют, Джастис, — усмехнулась она.
— Ты не одна такая, — покривил я уголки губ. Вспомнилась Лали. — И дела твои не так уж и плохи, если захочешь сравнить с другими моими пациентками.
— А что тогда?
— А что тогда? — повторил я. — Ты стеклянная что ли? Разбиться боишься?
— Что? — опешила она.
— Что слышала, — сдвинул я брови. — Что ты от меня хочешь услышать? Что я — чистый лист без единой помарки? На мне живого места нет, Робин. Ты сама хочешь облегчения, а от меня требуешь безусловной привязанности?
— Я тебя не понимаю, — обескураженно выдохнула она.
— Я тебя хочу. Я по уши влюбился в тебя. Так понятней?
Она замерла, снова хлопая своими большими глазами, и в них явно читалось столько всего, что даже у меня голова закружилась. Но ждать уже смысла не было. Я притянул ее к себе за шею и жадно вцепился в ее рот своим. Робин ответила еще на подлете — прикрыла доверчиво глаза и вцепилась в мои плечи, чтобы не упасть на меня и торт, будь он неладен. Но хуже было другое — остановится стало невозможно. Обоим, не только мне…
Мне с трудом удалась рокировка торта и Робин. Усадив девушку на себя, я откинул кресло назад и уже беспрепятственно запустил ей пальцы в вожделенные волосы. Самой сложной задачей оказались ее джинсы в замкнутом пространстве и нехватка места, но пальцы еще помнили, где у джинс слабые места, а я — где в джипе больше всего пространства для маневра.
— Иди сюда, — прорычал, пересаживая Робин назад, и сам залез следом.
Все это было мало того, что неправильно, но еще и неудобно. А больше всего я боялся, что Роб сейчас опомнится и сдаст назад. Но она не сдавалась несмотря на то, что я порвал ее трусы в клочья, когда она оказалась сверху…
… И все равно нашел в себе силы остановиться и взглянуть в ее лицо, чтобы убедиться — это не плата за мою помощь, и она это понимает. Ее глаза влажно блестели и все норовили закрыться в предвкушении — никакого страха и неуверенности. А что еще нужно?
Много всего. Но все потом.
