Полторы тысячи самых первых всадников, панцирных хоругвей, гусар готовилось сопровождать панов гетманов. Когда дошло до Яблоновского пригласительное королевское письмо, в котором было выражено, что царь не желает особенно быть на виду и только допустит к своему облику самых главных, едва гетман мог оборониться от сильно напирающих, потому что каждый хотел видеть царя на земле Речи Посполитой, великую особенность, а вдобавок царя, о котором рассказывали дивные вещи. Таким образом, одни с согласия и позволения гетманов, иные самовольно присоединились к их кортежу. Все особенно стояли за то, чтобы не дать саксонцам превзойти себя, поэтому те несколько тысяч всадников за Элиерами, между Элиерами можно было сосчитать; холоп в холопа, кони чудесные, доспехи и упряжь, стоившие тысячи дукатов. Кортежу Яблоновского мог бы сам король позавидовать.
В четверти мили от Равы гетманы пересели из карет на коней, и так в большом параде, под хоругвиями гетмана и бунчуками, с булавами в руках ехали прямо на рынок.
Король, которому дали знать, ждал их в шатре, и там принял Яблоновского с Потоцким. За ними тут же втиснулись главнейшие особы, любопытствующие поглядеть на царя.
Август приветствовал этих гостей отличным настроением, но, поглядев, что их был полон шатёр, и зная, как царь остерегается, чтобы не показываться лишь бы кому, сказал потихоньку Яблоновскому:
– Мой гость – муж оригинальный, а я, как гостю, должен угодить его фантазиям. Поэтому пойду его спросить, сколько и кого соизволит принять.
Говоря это, король ушёл, а через мгновение вернулся улыбающийся.
– Я предвидел это, – сказал он, – царь не хочет допустить до своего облика никого, кроме гетманов и сенаторов. Я в этом не виноват, пойдёмте.
Говоря это, король повернул к двери, ведущей из шатра в дом, и через него на двор, а из него тылами повёл только восемь особ за собой. В том числе сына гетмана, воеводу русского Яна Станислава.
С приветствием по-польски выступил старый гетман, не сомневаясь, что царь его понимает, потому что две родственные речи позволяли об этом догадываться.
Панская фигура старого Яблоновского, спокойная, очень благородная и ни в коем случае себя слишком не занижающая, так же не надутая, должно быть, произвела на Петра сильное и хорошее впечатление, потому что он не спускал с того глаз, и можно было угадать, что ему понравился, а когда тот докончил речь, после короткого раздумья царь сказал по-русски:
– Благодарю, ваши милости, что моего брата Августа королём выбрали.
Во время выступления и ответа, когда гетман всё больше приближался к царю, тот постоянно отступал назад, но позже очень пристал к Яблоновскому.
На разговор уже времени много не оставалось, потому что король следил за тем, чтобы значительнейшая часть дня проходила у стола, поэтому скоро дали знать, что обед готов, но в другом доме, в который пошли сначала монархи и гетманы, а сенаторы за ними.
Поскольку царь упрямо настаивал на своём инкогнито, Август сел посередине с правой стороны, по левую – Пётр, за королём – великий гетман, польный и сенаторы в ряд, за царём – Лефорт, Головкин и всё его посольство. Едва приступили к еде, уже наливали огромные рюмки и бокалы, а король объявил Яблоновскому, что тут речь о народной чести, чтобы поляки до дня их осушили.
– Наияснейший пане, – рассмеялся Яблоновский, – у меня голова слабая, опьянею.
– Ну, тогда опьяней, – сказал Август, – и я также надеюсь опьянеть, а думаю, что никто отсюда трезвым не выйдет.
Тогда начался обед, а скорее убийственная пьянка, весело и охотно, и продолжалась очень долго. Король, будто бы желая допустить сенаторов к своим переговорам с Петром, за столом объявил им, что завтра будут вызваны на конференцию в связи с будущими конъюнктурами. В этот день так хорошо уже все перебрали, что об этом даже и думать было нечего.
Оба Яблоновских, отец и сын, которым всё поведение короля было очень подозрительным, и в этом вызове поляков на конференцию видели только то, что действительно в нём что-то скрывалось. Для Августа речь шла о сокрытии договорённости о шведской войне с царём Петром, о которой на совещаниях никто и слова не вымолвил, хотя чувствовалась. Царь Пётр говорил только о Карловицком трактате, а в конце объявил общими фразами, что будет союзником Речи Посполитой и неотступным приятелем короля Августа, братом
Всё это на вид довольно ловко составил король, но не всех сумел обмануть. Впрочем, время пребывания в Раве проходило на пьянках, объятиях, поцелуях с царём и на разглядывании войска, которым хвалился Август, а царь его уже с ироничной улыбкой восхвалял.
