В целом абверовцы и жандармы из одиннадцатого батальона неплохо ладили и выдавали те результаты, которых можно было ожидать в сложившейся ситуации. Никто из попавших в сеть не затмил царственную кинозвезду, однако каждое задержание выглядело обоснованным. Несколько щеголей, пара-тройка бандитов, актеры, поэт и парикмахер-гомосексуалист. При виде последнего Махт и Абель обменялись ухмылками, – похоже, остановивший его полицейский ненароком разоблачил себя.
Но вот заступила вторая смена. Это уже были люди опытные и внимательные – Махт предположил, что британский агент предпочтет обтяпать свои таинственные делишки вечером.
Улов и впрямь оказался если не более удачным, то по крайней мере менее нелепым. В штаб привели человека с документами на чужое имя, и выяснилось, что это вор, специализирующийся на краже драгоценностей и находящийся в розыске, – даже оккупация не заставила его завязать. Эсэсовец, углядевший молодецкую живость и рисковость в старом горбатом доходяге с зачерненными зубами, неспроста ценился в своем подразделении. Махт отметил в блокноте, что этого парня следует привлекать к самым перспективным мероприятиям, – скрутить шпиона должны лучшие люди. Рецидивисту он пригрозил выдачей французской полиции, но не выдал, предпочтя завербовать его в качестве информатора – глядишь, пригодится когда-нибудь. Махт был не из транжир.
В другом задержанном легко узнавался еврей, хотя документы утверждали иное. Правда, никакого отношения к британской разведке этот человек не имел. Махт тщательно изучил его бумаги и показал их своему специалисту по подделкам. А потом отвел парня в сторону и сказал:
– Вот что, приятель, на твоем месте я бы побыстрее убрался из Парижа вместе с семьей. Я тебя за пять секунд раскусил, а значит, рано или поздно найдется такой же догадливый эсэсовец, и вы всем скопом отправитесь на восток. Нынче власть у этих подонков, так что мой тебе совет: беги из Франции, чего бы это ни стоило. Переждать не надейся. До того как их вышвырнут отсюда или поставят к стенке, одно дело они обязательно доведут до конца: переловят и перестреляют всех евреев. Эсэсовцы только ради этого и живут. И ради этого умирают, если приходится. Так что не упусти своего шанса, другого может и не быть.
Махту было недосуг выяснять, поверил ему задержанный или нет. Он вернулся к телефону, посредством которого заодно со своими оперативниками час за часом опрашивал завербованных стукачей, добровольных информаторов, сочувствующих граждан и прочих коллаборантов – разумеется, без толку.
Если агент на Левом берегу, то он еще не продвинулся ни на дюйм.
Так и было. Весь день Бэзил просидел в парке на скамье, искоса наблюдая через улицу за дежурным немцем. Он успел неплохо изучить этого человека: его осанку (что-то с левым бедром – ранение с Великой мировой?), профессиональную терпеливость (целый час протопчется на одном месте, передвинется на два метра и снова простоит час), выдержку (лишь единожды покинул свой пост, в три часа дня, чтобы пройтись до ближайшего туалета, да и то рассматривал каждого прохожего через окошко над писсуаром). Никто не избежал его цепкого взгляда – кроме француза в поношенной одежде, сидевшего в девяноста метрах с ворохом свежих газет в руках.
Дважды напротив останавливался неприметный «ситроен», и постовой отчитывался перед двумя своими коллегами, тоже в цивильном. Те тщательно все записывали, кивали и уезжали. Дежурство топтуну выпало долгое, двадцатичетырехчасовое; только в семь вечера прибыла смена. Пост передавался без церемониала – полицейские обменялись едва заметными кивками, и освободившийся поплелся восвояси.
Бэзил следовал за ним, сохраняя все тот же девяностометровый интервал. Немец свернул в кафе, заказал чашку кофе и сэндвич, закурил и уткнулся в газету. Через минуту туда незамеченным вошел Бэзил и направился к стойке, чтобы тоже взять кофе с сэндвичем. Передохнув и подкрепившись, немец прошел шесть кварталов по бульвару Сен-Жермен, свернул на узкую улицу Де Валор и еще через полквартала скрылся в низкопробного вида гостинице «Ле Дюваль».
Бэзил вернулся на бульвар, опять выпил кофе, предпочтя сэндвичу сигарету «Голуаз», и поболтал с барменом. Подошел немецкий полицейский, этот уже в форме, – выборочная проверка документов. Бумаги на имя Робера Фортье, вытащенные утром из чужого кармана, не вызвали подозрений, поскольку фамилия отсутствовала в списке, – месье Фортье еще не успел заявить о пропаже.
