Я знаю, что это правда. В то время Тэм был настолько одержим мной, что я чувствовала себя неуютно. И не так уж это было безобидно. In vino veritas[75]: если бы я не глотнула из его фляжки, то, возможно, не поняла бы внезапно, что уехала в том числе из-за отношений с Тэмом. Отчасти я уехала из-за него. Его было слишком много. Его любовь душила, но раньше я этого не понимала.
Приехав в город, Тэм паркуется в тихом проулке. У него закончились сигареты. Ему нужны новые, поэтому он идет в сторону магазинов, а я захожу в школу и ищу Карен. Он говорит: надо притвориться, будто я что-то забыла. Я смотрю, как он удаляется от машины, чешет голову и закрывает рукой свое красивое лицо.
Карен Литтл нет на месте. Библиотекарь работает на полставке, объясняет школьный секретарь. Карен бывает только по понедельникам, вторникам и полдня по средам. Секретарь пытается сменить тему и разглагольствует о сокращении финансирования, но видит, что я не слушаю. Потом останавливается и, кажется, понимает, что я нетрезва. Она ждет, пока я не заговорю, склонив голову набок, как любопытная чайка. Потом она предполагает: я что-то забыла вчера? Надо было сказать, что да, забыла, но в этот самый момент я думаю о маме, которая лежит в темном выдвижном ящике, внутри холодильника морга, и, честно говоря, просто разворачиваюсь и ухожу.
Снаружи, на парковке, ждет Тэм с включенным двигателем. Я сажусь в машину. Карен нет, говорю я ему. Она дома. Машина трогается, и я понимаю, что он знает, где живет Карен. Но Тэм – полицейский в небольшом местечке. Наверное, он знает, где живут все местные. А потом мне становится интересно, почему он не выключил двигатель, хотя не знал, что Карен в школе нет.
Мы выезжаем из города на плоскую ветреную пустошь. Я украдкой смотрю на Тэма. Он в бешенстве. Он закусил щеку, а я почему-то вспоминаю о Тотти. Не о том, что она умерла, а ее слова насчет озлобленности. Тэм выглядит озлобленным, и мне его жаль. Я мельком вижу себя в боковом зеркале: хмурая, озлобленная на вид. Тотти не хотела такого для меня. Я знаю эту дорогу. Мы направляемся к дому Паки Харриса, и я спрашиваю почему.
Там живет Карен, говорит Тэм. Единственная из его родни, кто остался на острове. Я всегда об этом знала. Здесь все в родстве друг с другом, кроме нас, приезжих, но я не думала, что они такие близкие родственники. Троюродная сестра, мрачно говорит мне Тэм, когда мы проезжаем небольшой фермерский дом с объявлением «Продается». Полотнище бьется на ветру, как белый флаг.
Объявления «Продается» на острове – признак беды. Люди здесь рождаются, живут и умирают в одном и том же доме. Такое полотнище означает, что владельцу дома некому его оставить – или наследники живут на материке. Люди с материка не понимают, как здесь пользуются домами. Они продают их за наличность или проводят в них отпуск – две недели плюс пасхальные каникулы. С этими домами так поступать нельзя. Нужно все время жечь камин, чтобы они не отсырели. Чтобы не прогнили. Эти островные дома строятся не как временное жилье. Им нужна постоянная забота. Карен Литтл взяла на себя постоянную заботу о доме Паки Харриса.
Моя мама убила Паки Харриса по случайности. Переехала его на главной улице в майское воскресенье после обеда, буквально перед моим рождением. Комиссия по расследованию несчастных случаев со смертельным исходом пришла к выводу, что мама не виновата. Она не пыталась объяснить, что произошло. Просто переехала его один раз, целиком. Она никогда не говорила мне об этом, но я слышала историю от всех остальных с разнообразными добавлениями. Но записка, та записка в книге содержала первую известную мне версию, разумно объясняющую причину. Паки ее изнасиловал. Она забеременела мной. Она его убила. Именно поэтому.
Паки Харрис был местным. А моя мама – нет. Поэтому остров встал на его сторону, ведь верность иррациональна, а в таких маленьких местах все, в общем-то, держится на верности.
Все семь лет со времени моего отъезда я часто думала о том, каково было моей матери ходить на сносях и день за днем видеть того, кто ее изнасиловал, – как он стоит в церкви, делает покупки в супермаркете, гуляет по берегу моря. Я бы тоже переехала его машиной. Но записка, однако, – эта записка заставила меня осознать, как глубоко она была уязвлена. Мне никогда не приходило в голову, что у нее был мотив, пока я не увидела записку. Но если они знали, если все они знали, что он ее изнасиловал и в этом была причина, неужели никто не проявил ни капли сочувствия? Они плевали в нее на улице. Она не могла поесть в кафе: никто не разговаривал, пока она там находилась. Она пользовалась библиотекой, пока ей не запретили ходить туда за «пронос еды». У нее в сумке был пакет с чипсами. Я не уеду, часто говорила она, потому что, где бы вы ни жили, жизнь – это бег наперегонки с озлобленностью, и если я остаюсь, то бегу быстрее.
