Но я все еще злюсь, ведь я настолько не права, и говорю ему просто-напросто грубые и злые слова. Пьяная тирада, от которой я кривлюсь, еще не закончив кричать. Я начинаю плакать, охваченная стыдом и расстройством оттого, что говорю такие недобрые и мерзкие слова. Я не гомофоб. Я не думаю, что полицейские так поступают. Просто я совсем пьяна, а мама мертва, а они так плохо к ней относились, и у Карен все это время была книга, и это несправедливо.
Я в ярости и пьяна, и мне стыдно, и я не права и от этого плачу так, что ничего не вижу. Тэм дышит с трудом. Непонятно почему. Когда слезы отступают, я вижу, что он согнулся и держится за живот. Я думаю, что его тошнит, а потом понимаю: он смеется, и очень сильно, над тем, что я сказала о полицейских и что он может с ними сделать.
Если бы ты их видела, этих полицейских! Невозможно, даже на спор!
У меня меняется настроение – так же резко, как направление ветра в открытом море. Я надеюсь, что этот кофе для меня.
Глаза ужасно болят. Режут мне мозг. На этот раз я просыпаюсь в постели. Полностью одетая. Я стараюсь не открывать глаза, принимая сидячее положение. Я хватаюсь за кровать, чтобы не упасть, и осторожно иду на цыпочках в ванную. Рот заполняется морской водой, и приходится бежать, несмотря на глаза-убийцы.
В прихожей витает запах кофе. Я боюсь, что повредила себе обонятельную систему всей этой водкой, ведь я совсем к ней не привыкла, но потом захожу на кухню и вижу, что Тэм готовит новую порцию кофе. Я чувствую себя ужасно.
Силы небесные, говорит Тэм, вот это сюрприз!
Он делает яичницу. Я не могу есть, но его присутствие успокаивает настолько, что я не собираюсь ему мешать.
Тебе не стоит сегодня садиться за руль, Эльза, говорит он. В твоей крови все еще много алкоголя, и фары разбиты.
Я не отвечаю. Сижу, прикрывая глаза рукой, слушаю, как он кладет хлеб на гриль, как соскребает яйца со сковородки, и думаю: если бы сейчас были пятидесятые, мы могли бы счастливо жить в браке по расчету, без секса.
Тэм и я.
К кому ты ехала вчера, Эльза?
Я вспоминаю о горе, таком глубоком, что оно почти заглушает похмелье.
Я говорю ему: я хочу убить Карен Литтл.
Он перестает готовить и смотрит на меня. Я не могу послать ему ответный взгляд. Он ставит две тарелки с яичницей-болтуньей на стол. Берет тосты с гриля и кладет по ломтику на каждую желтую горку. Я подтягиваю к себе тарелку. Карен отдала мне книгу. Тэм замирает. Какую книгу?
Лихтенштейна. Она дала ее мне вчера в библиотеке. Сказала, что это последняя книга, которую я оттуда брала. Никто не брал ее с тех пор. Записка осталась в ней.
Тэм садится. Кладет руки по обе стороны от тарелки, как концертный пианист, что собирается с мыслями перед выступлением.
Наконец он открывает рот. Я сам убью эту стерву, говорит он.
В больнице мне сообщают, что сегодня с мамой ничего делать нельзя. Им нужен патологоанатом с материка, чтобы провести вскрытие, но паромы отменили – надвигается шторм. Я могу сидеть дома одна или пойти и разобраться с Карен. Тэм говорит: пойдем.
И вот я в рабочей машине Тэма, большом полицейском «рейнджровере». Он говорит, что сегодня не работает, поэтому спокойно может возить меня. Он очень зол из-за книги. Хочет знать, как она вручила ее мне. Я рассказываю о церемонии: как она на глазах у всех повернулась и выдала ХАХАХА мне в лицо. Он так злится, что ему приходится остановить машину, выйти, побродить и выкурить сигарету. Я смотрю, как он ходит на крепнущем ветру, ссутулившись, как оранжевые искры летят от кончика его сигареты на фоне серого моря – маленькие безнадежные блестки.
Вернувшись, он вынимает из бардачка фляжку, отхлебывает из нее и передает мне, как будто пить в машине теперь нормально, раз он так зол. Я пью, чтобы сделать ему приятно. Чувствую, как алкоголь проскальзывает вниз и щиплет острые края моего похмелья. Когда другой так же зол, как ты, это успокаивает. Он кивком велит мне пить еще, и я пью. Алкоголь согревает, облегчает головную боль, и вдруг все становится чуть легче. Злиться легко, и будущее кажется неважным. Важно одно: остановить Карен.
Наконец Тэм нарушает молчание, лицо его сильно покраснело. Он говорит, что мы найдем Карен и увезем куда-нибудь. Мы даже спрашивать не будем о записке и о книге; у нее появится шанс отговориться. Если мы спросим, она скажет, что ничего об этом не знает. Обвинит кого-нибудь другого. Станет клясться в своем неведении. Мы просто застанем ее одну, а потом сразу сделаем это: пырнем ножом в шею. Все сойдет нам с рук, потому что мы сделаем это вместе. Мы предоставим алиби друг другу. Мы решим, кто именно нанесет удар, когда окажемся там. Но я уже знаю.
Он ведет машину и спрашивает меня о книге, и я говорю, что никто не брал ее с тех пор, как я достала ее из куста утесника и отнесла обратно в школу. Он помнит, как я тогда расстроилась. Говорит, это стало жестоким ударом и для него, потому что я взяла и уехала, а ведь я была его единственным другом. Карен разрушила и его жизнь, потому что спугнула меня.
