И начинается такой диссонанс: в уме я повторяю «Тэм» снова и снова, на разные голоса, дружелюбно, удивленно, восторженно – о-привет-как-жизнь! Но во внешнем мире я издаю резкий звук, взвизгиваю, как раненый поросенок, очень высоко. Лицо напряжено, я не могу двинуть ни одним мускулом и крепко сжимаю руль обеими руками. И лицо у меня мокрое.
Ох, милая, говорит Тэм. Он открывает дверь, и весь этот дождь льется на меня, и он несет меня к себе в машину, а потом я на кухне.
Тэм.
Тэм наливает кофе. Надеюсь, это для меня, потому что выглядит очень хорошо. Он рассказывает мне разные вещи – неожиданные, но приятные. Тэм был моим первым бойфрендом, и, честно говоря, я продолжала любить его. Мы были неразлучны, а потом я внезапно уехала. Он знал почему. Я никогда не писала ему и не звонила. Я не приглашала его в гости. Но Тэм не в обиде. Он выигрывает свою гонку. Тэм говорит мне, что он гей, что у него есть мужчина и что он счастлив. От этого я тоже чувствую себя счастливой, как будто часть меня стала геем, и у нее есть мужчина, и она счастлива.
Сейчас он сообщает мне, очень мягко, что стал геем не из-за меня, такое дело. Тэм? О чем ты вообще? Он видит, что я смеюсь над ним. Я смеюсь, любя, потому что, Тэм, таких вещей не надо объяснять! О чем речь! Так или иначе, теперь он тоже смеется, но скорее от облегчения.
Он объясняет, что встречался еще с одной девушкой, с другой стороны острова. И вот она вроде как зла на Тэма за то, что он гей. Считает, что либо он стал геем из-за ее непривлекательности, либо обманул ее, сделал своим прикрытием. Пока она не выбрала ни один вариант, но до сих пор очень расстроена, хотя это было пять лет назад.
Мне хочется спросить, насколько же непривлекательной она могла быть, но это прозвучало бы как колкость, и губы не хотят меня слушаться. Да и мозг тоже. А потом подходящий момент для шутки уходит. И тогда я улыбаюсь и говорю: ох, ну что же. У людей плохо с головой.
Тэм говорит: да, плохо с головой – и печально пожимает одним плечом. Но все же, говорит он, неприятно, когда другому плохо из-за тебя, знаешь? Он говорит искренне. Как бы дурно она с ним ни обошлась, он не хочет, чтобы ей было плохо из-за него. Таков уж Тэм. Как и моя мама. Они лучше меня. Хорошие люди.
Я накрываю руку Тэма своей, собираюсь сказать, что он прекрасный человек и всегда был таким, прямо как моя мама. Но он смотрит на мою ладонь, лежащую поверх его руки, и выглядит немного встревоженным, точно беспокоится, не подкатываю ли я к нему, не придется ли объяснять, как это – быть геем и что это навсегда. Может, он боится, что мне станет плохо из-за него? И тогда я встаю, высовываю язык и сую ему в лицо с таким звуком, будто я голодная. Тэм взвизгивает, как девчонка, и отодвигается, и мы оба смеемся, будто вернулись на семь лет назад и снова стали скоплением совершенно других атомов.
Но потом, смеясь, я мельком замечаю, как он смотрит на меня. Он широко улыбается, форменная рубашка расстегнута у воротника, галстук распущен. Рука лежит на столе, взгляд устремлен прямо на меня, смеющийся и оценивающий. Я знаю этот взгляд и сочувствую брошенной девушке с другой стороны острова. Тэма легко понять неправильно.
Когда я протрезвею, то, может, скажу ему: ты кажешься гетеросексуалом, Тэм. Быть самим собой – это актерская работа. Я хорошая актриса, а Тэм нет. Он посылает абсолютно неверные сигналы.
Я скажу ему потом. Когда губы будут меня слушаться.
Мы становимся другими людьми, говорю я, запинаясь, каждые семь лет, ты в курсе? Он отвечает, что нет, и я пытаюсь объяснить, но выходит не очень-то. Слова ускользают от меня. Я поднимаю взгляд: Тэм очень серьезен.
Он говорит: Эльза, ты пьяна. Тема сменилась, и он недоволен тем, что я пьяна.
Я могу выпить, если хочу. Ты мне не чертов босс, Тэм.
Да, говорит он серьезно. Я и есть босс. Я полицейский. Ты пьяна, и ты за рулем. Зад машины разбит всмятку. Я босс. Куда ты ехала?
Я смотрю на него и думаю, что он знает, куда я ехала, но говорю: никуда. Я знал, что, когда она умрет, ты что-нибудь сделаешь, говорит он, будто я пороховая бочка, сумасшедшая, которой нельзя доверять, потому что я точно все испорчу, если рядом нет мамы, которая брала удар на себя. Я поднимаю взгляд, и вижу бутылку «Смирнофф», и знаю, что не стала бы пить, будь она еще жива. Мир провел без нее меньше суток, а я уже сажусь за руль, выпив, и пытаюсь убивать людей. Я понимаю, что веду себя неправильно, и поэтому мне хочется язвить.
Я говорю: значит, Тэм, ты пришел не повидаться, а
Но на лице Тэма не дергается ни один мускул.
Даже не пытайся, говорит он.
Даже не пытайся делать что, Тэм?
Не пытайся вызвать у меня чувство вины, Эльза. Ты совсем пропала, даже не писала. Не позвонила мне и не сказала, что она умерла. Из-за того что с ней случилось, я стал полицейским, поэтому даже не пытайся провернуть со мной эту фигню.
