— Марья Ивановна! Марья Ивановна! — метнулась девушка к дверям, где работала пожилая врач-невропатолог, но потом обернулась и, покраснев вся, до ключиц, затопала ногами.
— Вон! Вон! — кричала она, сжав кулачки и кусая губы. В глазах ее кипели слезы.
Денис открыл спиной дверь и чуть не упал на руки хлопцев, сбившихся у порога.
— Чего она на тебя так кричала? — расспрашивали они, обступив Дениса.
— Разговора у нас не вышло,— оскалил зубы Денис, подпрыгивая на одной ноге и натягивая подштанники.
После комиссии хлопцев, уже остриженных наголо, присоединили к колонне молодежи и перевели в левую часть двора. Старших трояновцев построили и приказали собираться на марш.
— Разлучают нас,— подошел прощаться Микита.— Значит, мы первые пороха понюхаем.
— Главное — смекалка,— поучал Охрим молодых односельчан.— Свистит — ложись, просвистело —подымись. А ты, Денис, особенно остерегайся. Голова у тебя хоть и дурная, зато высоко посажена. Может зацепить осколком — и пиши пропало.
— Ты поговори еще, так я тебе голову и без фронта оторву!..
— Ну, я шутя,— засмеялся Охрим и развязал свой кисет.— Закуривайте, братцы, на дорожку. Да не поминайте лихом.
Но закурить не пришлось: раздалась общая команда «стройся», и все с узелками поспешили к лейтенанту, стоявшему посреди двора.
Видно, положение на фронте было серьезное, так как в военкомате не задерживали. Часовой открыл ворота — и хлынула в них людская река, и пошли родимые, пошли дорогие, зашагали по пыльной дороге туда, откуда не каждый вернется назад, не каждый увидит своих детей, не каждый поцелует землю возле родной хаты. Они шли и низко, по старинному обычаю, кланялись близким и кровным, и были такие, что сдерживали слезы, стыдились их, а были и такие, что, надвигая на глаза картузы, плакали и долго оглядывались, махали руками тем, кто остался возле родных жилищ.
А Павло Гречаный стоял возле лошадей, опершись локтями на край арбы. Все забыли о нем, и никто не подошел попрощаться. Вокруг суетились люди, кричали, толкались, перекликались, спешили, а он стоял и молчал, как лошадь, у которой что-то болит, а сказать она не может. Только Тимко вспомнил про старика и разыскал его среди подвод.
— Прощайте, дядько,— сказал он, взял его тяжелую, жесткую руку.— Передайте родным, что нас направили в тыл. Обучать будут.
Павло молча кивнул головой, пожелтевшие от табака усы его шевельнулись, словно он хотел что-то сказать, но и на этот раз не сумел произнести ни одного слова, только в горле словно заклокотало и задергалась нижняя губа.
Потом он достал из кармана латаных-перелатаных штанов кисет с самосадом, коробок спичек, свернутую вшестеро газету и подал Тимку.
Тимко еще раз пожал черную, шершавую руку и побежал догонять колонну. Последнее, что он увидел, когда стал в строй и оглянулся, была кряжистая фигура старика, который дрожащими руками снимал с лошадиных морд порожние торбы.
После отъезда новобранцев Трояновка опустела. Вечерами уже не распевали под вербами девчата, не наяривали гопак гармонисты. Лишь наступала ночь, село погружалось в темноту и тишину. Люди завешивали ряднами окна и наспех ужинали при коптилках. В такие ночи жутко было в селе. На кладбище уныло кричал сыч, и люди, прислушиваясь, шептали: «Вот уж накликает беду на наши головы. Чтоб ты подавился!» Кузь устраивал на кладбище засады, чтобы прихлопнуть проклятую птицу из берданки, да так и не смог: обманывал его сыч и по вечерам снова зловеще ухал. На Беевой горе что-то светилось и потрескивало, как сухое жито, а трояновцы поговаривали, что «это уже немец подбирается, чтобы село поджечь».
Лето стояло засушливое, июльскими ночами Ташань вскипала от звездопадов, а люди вели свое: «Вот бомбы кидают, звезды на небе и не держатся». Старый Иннокентий Гамалея клялся при всех, что видел, будто на рассвете с Беевой горы рекой текла нечисть — крысы. Земли не видать. И у каждой на шее крестик. Не иначе как германец подпустил.
Самые невероятные слухи носились по селам и хуторам: немцы спустились на парашютах и жгут хлеба в Грунском районе, вырубают леса, чтоб не заводились партизаны; те, что были раскулачены и осуждены при советской власти, бегут из тюрем; немца к Днепру не подпустили и погнали обратно; по радио об этом не сообщают, потому что еще не дошли до старой границы, а как дойдут, тогда будет и в газетах. Никогда люди не ждали газет с таким нетерпением, как в эти дни, и прочитывали их от слова до слова. А вести были неутешительные: прет фашист, сжигает, убивает, грабит.
